По мнению Габриэля, осенний лес не был таким уж хмурым. Подумаешь, все блеклое и пустое — зато тихо и спокойно, и можно быть уверенным, что поблизости нет абсолютно никого. Разве что хайли, но хайли не так часто покидают свои дома.
Скрытые за дубами, осинами и кленами, надежно спрятанные за елями, соснами и пихтами, жители Драконьего леса не копались в земле так настойчиво и с такой надеждой, как жители Этвизы. Используя посредников-людей, они жили торговлей — что-то у кого-то перекупили, кому-то убедительно пообещали, что будут недовольны, если их просьбу не выполнят. Кто-то помогал им, взамен получая какие-нибудь услуги, а кто-то — потому, что любил деньги. В свою очередь, сами хайли продавали хорошие зелья — а еще, по слухам, яды, хотя Габриэль не очень-то верил, что лесное племя на такое способно.
— Они сказочно богаты, — как-то раз донесла до него Гертруда. — А яды не купишь за пару медных монет. Поэтому я бы глаза не таращила и словами не давилась бы, если бы выяснила, что в одной из башен потихоньку варят ядовитые смеси.
Габриэль пожимал плечами.
Ему нравился этот лес. Нравился этот замок, и силуэты шести башен, и светлые коридоры, и витражи. Ему нравился этот народ, и звездчатые зеницы, окруженные красноватой каймой, и размеренное течение длинной, совсем не как у людей, жизни. Тот, кто создавал хайли, рассчитывал, что они будут жить вечно — и спрятал их там, где раньше были выжженные солнцем пустоши, чтобы им было не о чем жалеть. Он полагал, что сумеет выбить у Мора некий независимый цикл, некое место, куда не полезут ни люди, ни эльфы, ни сабернийские гномы.
Но он ошибся. И загремела война.
Тот, кто создавал хайли, рассчитывал, что они будут жить вечно. И все-таки вес пережитой боли, и горечи, и слез доводил их до печального итога. Не каждому удавалось это перенести. Не каждому удавалось это забыть. Не у каждого получалось отмахнуться от потерянных близких — и подарить себя тем, кто выжил.
И хайли научились, подобно людям и сабернийцам, медленно угасать. Или стареть, как Его Величество Тельбарт, не допустивший, не позволивший, чтобы его сородичи снова полезли в бой. Погрузивший Драконий лес в некое подобие сна — до тех пор, пока не пришел Уильям, пока его кровь, пополам человеческая и нет, не разбудила уснувших детей замка Льяно.
— …ты меня слушаешь?
Габриэль едва не споткнулся. Помогла трость, чей набалдашник он крепко сжимал пальцами левой руки.
Гертруда виновато улыбнулась:
— Все хорошо? Если ты устал, давай заночуем здесь.
Он поежился. И прикинул, как было бы чудесно, если бы сестра и дальше обсуждала со своим кузеном исчезновение господина Эльвы — и визит господина Эса в Измиальт.
— Не беспокойся, я не устал.
Расстояние между Сельмой и Драконьим лесом сокращалось медленно, хотя и верно. Если бы Гертруда и Говард были одни, они бы уже давно переступили порог общего особняка; но с ними был Габриэль, и он тяжело опирался на костяную трость. И все равно заметно хромал — ему все еще аукались побег из объятого огнем Шакса, неожиданная поездка туда же и триумфальное возвращение в компании все того же господина Эльвы — и раненого Уильяма.
Болела нога. Ночью, тайком приподняв штанину, он скривился — и полез в походную сумку за травами. Они мало помогли, чертова боль осталась и, кажется, точила большеберцовую кость изнутри.
Гертруда косилась на него с таким подозрением, будто лично все видела. Но Габриэль был уверен — пока он копался в бумажных пакетиках и причудливо смешивал их содержимое, девушка спала.
Когда ему было двадцать, он свято чтил своды законов, предписанных рыцарям. Основной закон говорил: рыцарь, будь он высок, низок, худощав или не вполне, силен — или зависим от оружия типа сабернийских пистолей, обязан хотя бы единожды принести домой голову дракона. Молодой, самовлюбленный, вспыльчивый парень с двумя приметными родинками под левым глазом, Габриэль охотился на нежить без малого полтора года. Он сидел в засаде, ожидая, пока из могилы вылезет упырь, лазил по деревьям, надеясь дотянуться до гарпии, с вилами наперевес гонял по селу крайне озадаченного оборотня — но выверна, гибкая, огромная, смелая, так похожая на дракона, оказалась ему не по зубам. Он успел ее ранить, всего лишь ранить, да и то вскользь; а она ударила хвостом по его ногам. И левой… досталось немного больше.
Болтаясь где-то между сном и обрывками реальности, он вспоминал, как обещал своему дедушке добиться успеха. Он вспоминал, как серьезно дедушка относился к нему, как рассказывал тысячи забавных историй, как читал старые летописи, как радовался, что хотя бы один внук намеревается быть достойным герба семьи Ланге. Болтаясь где-то между сном и обрывками реальности, он боялся, что дедушка будет огорчен, что дедушка не сумеет его простить. И боялся небезосновательно.
