Пока вода остывала, он читал потрепанную книгу. Одну из любимых; и какая разница, что это роман, а не какой-нибудь научный фолиант, если роман — вынуждающий забыть о дыхании?
Все давно спали.
Ему было страшно спать.
Раненая нога отозвалась такой болью, как если бы выверна ударила по ней снова. Он зашипел, стиснул зубы и нырнул. Изломанный силуэт под линией поверхности.
Сероглазый человек стоит на вершине каменной башни. И смотрит на лес, какой-то обесцвеченный, какой-то осиротевший к осени лес. Этот человек не любит осень, потому что осень делает все вокруг него мертвым. Осень убивает. Или — погружает в сон.
За ним опасливо наблюдает хайли в черной военной форме с эполетами. Звездчатые зеницы похожи не только на звезды, но и на кресты.
— Знаешь, — говорит человек, — у меня что-то не так… с головой.
— Снова болит? — настороженно спрашивает хайли. Не сомневаясь, что нет, его собеседника волнует вовсе не боль.
— Нет, — подтверждает его опасения тот. — Не болит. Я хожу по замку, и мне чудится, что я лет на восемь старше. И что волосы у меня длиннее, и что вот я поверну, допустим, в трапезный зал — а там сидит мой отец, но мой отец — это не Фридрих, это не талайнийский король. Нет, мой отец — альбинос, и он одет во все белое, он улыбается и называет меня… ты сам понимаешь.
— Нет, — повторяет за ним хайли. — Не понимаю.
Человек улыбается. Мягко и очень красиво.
— Вчера, — добавляет он, — я спускался по винтовой лестнице. И мне почудилось, что я спускаюсь… куда-то глубоко под землю. И под океан. И что меня ждет, меня уже двести пятьдесят лет ждет какой-то человек внизу… а я не могу к нему выйти. Не могу до него дотронуться. Понимаешь?
Хайли пятится. И прижимается к холодному каменному зубцу.
— Нет.
— Талайнийское знамя, — продолжает его собеседник, — тоже напоминает мне… о чем-то. И это горькое… это плохое… это…
Он запинается. И заканчивать не спешит.
Хайли смотрит в синее небо, кое-где подернутое пеленой туч.
— Есть, — сообщает он, — определенные травы… если приготовить настойку, она, вероятно, поможет. По крайней мере, если это обычные миражи. Такое бывает, вам не стоит паниковать. Нарушение психики… после того, что с вами произошло, это не удивительно.
— Моя психика в норме, — перебивает человек. — Дело не в ней. Я не шучу, Альберт, все это действительно было. Не со мной, а отчасти — и не здесь, но было. Имело место. Кто-то шел по ступеням в подземные тоннели, шел в тоннели… Сокрытого…
Он снова замолкает. И бледнеет.
— Извини. Я пойду. Будь, пожалуйста, осторожен, ты плохо выглядишь. И если тебе встретится Эли, передай, что ужин я сегодня пропущу.
…халат ему не понравился. Он добрался в нем до своих апартаментов, а там тут же променял на обычную рубаху и штаны. Закутался в одеяло. Притих.
— Это не безумие, — так тихо убеждал его Альберт, что он скорее читал по его губам, чем пользовался ушами. — Безумцы не притворяются. И это не ложь, потому что с какой стати ему лгать?
— Высокородные девицы так делают, чтобы обратить на себя внимание, — шутил Габриэль. — И потом хвастаются результатами. Но ваш король — это все-таки не девица. И я тоже склонен ему верить.
— Надо найти, — кивал ему нынешний генерал Драконьего леса, — в летописях. Железную винтовую лестницу, подземную огненную реку и полумесяцы. Любые упоминания о полумесяцах. Ты мне поможешь?
Они обменивались рукопожатием над столом.
— Помогу.
Он засыпал, стараясь не думать ни о чем, кроме Альберта и дней, проведенных в его рабочем кабинете. Он засыпал, стараясь не думать ни о чем, кроме нынешнего короля Драконьего леса.
Но это его не спасло.
Ему снилось, как высокая фигура в темно-зеленой военной форме рисует его родителей на скале. Рисует углем; у нее хорошо получается, не хуже, чем у сэра Говарда, в Этвизе больше известного, как Художник. Нарисованная мама любуется Габриэлем, как будто он — самое ценное сокровище в ее жизни, а папино лицо выражает легкое беспокойство. Папа знает, что Габриэль не такой стабильный, не такой уверенный, не такой постоянный, как Гертруда. И знает, что он был таким, но не способен вернуться, не способен это исправить, не способен… больше ни на что.
А спустя минуту высокая фигура в темно-зеленой военной форме застывает. И, помедлив, небрежно стирает маму и папу со скалы.
…он проснулся, хватая ртом воздух, еле сдерживая крик. И обхватил себя руками за плечи.
— Ри, — окликнули его из-за двери. — Я войду? Можно, ты не обидишься?
Он помедлил.
— Ну, — произнес, не скрывая дрожи в голосе, — входи.
Она переступила порог.
В темноте он смутно различал ее силуэт. Но помнил, что она похожа на отца — и помнил, как сильно отец этим гордился.
— Ри, — она подошла к нему и села рядом, и до него, наконец, дошло, что она тоже боится. — Можно я побуду с тобой? Я вроде очень хотела спать, но как только легла, у меня возникло такое чувство, как будто я, знаешь… куда-то проваливаюсь.
Габриэль накинул ей на плечи свое теплое одеяло.
— Все нормально, Ру. Сегодня просто… наверное, такой день. И такая ночь.
Она рассмеялась. Едва слышно, и все-таки — он был рад, что сумел этого добиться.
