— …вот, и презренная рептилия мне говорит, мол: подержи, мне с ней жестикулировать неудобно. И я стою, как полный идиот, с дохлой уткой в руках, и мне так за это стыдно, как будто я сам за ней охотился, вознамерился ее запечь к ужину, пришел похвастаться милорду — а он занят, у него коронация…
Гертруда смеялась. Говард улыбался, но было в его улыбке что-то надломленное, что-то искаженное.
Габриэль заметил это искажение, хотя наблюдал за кузеном без особого интереса. Он любил Говарда, как младшего брата — и уважал, как рыцаря, но в последние годы к уважению, любви и теплу добавилась еще и зависть. Вот и сейчас — она полыхала где-то под выступающими ключицами Габриэля, не давала ему покоя; он не забыл, что в бою у Сельмы оруженосец короля Уильяма был ранен. Что у него на спине — повязки, а под ними — швы и пахучая травяная мазь; поразительно, что Говарда вообще куда-то отпустили.
Но раны заживали. Не оставляя ни шрамов, ни каких-нибудь иных следов; они заживали, и Говард становился день ото дня свободнее. Еще пара недель, и он потребует снять швы; еще месяц, и он снова поднимет меч.
А Габриэлю… такое счастье не светит.
Сельма все еще праздновала. Все еще отмечала победу, и неважно, какой ценой приобретенную; на площадях стояли винные бочки, рыцари в кольчугах, латах и панцирях шумно спорили, кто из них сильнее. Кое-где, смущенно краснея, обменивались шоколадными конфетами влюбленные парочки; это было так забавно, что Габриэль отвлекся от своих мыслей и попросил подождать его у краешка улицы.
В небольшой лавке пахло корицей, свежим печеньем и молоком. Он с удовольствием вдохнул этот запах, вежливо кивнул пожилому торговцу и попросил:
— Коробочку трюфелей, пожалуйста.
Торговец подмигнул:
— Разумеется, для дамы, владеющей вашим сердцем?
…Трюфели покупали редко. Слишком дорого — и слишком соблазнительно, чтобы не съесть их самому; если бы сливочному крему, окруженному шоколадом, можно было молиться, Габриэль уже построил бы ему храм.
Как товар для «избранных», трюфели складывали в узкие жестяные коробочки, а на коробочках рисовали какие-нибудь цветы. Сегодня Габриэлю достались яркие листья горицвета; он посмотрел на них с явным сожалением.
До весны было очень далеко.
У краешка улицы Гертруду и сэра Говарда угостили горячим вином; какой-то мужчина с диковинной татуировкой на лысой голове пытался доказать оруженосцу короля Уильяма, что всей душой обожает лесное племя и высоко ценит его прибытие в цитадель накануне боя.
— Нам надо идти, — вмешался Габриэль. — Нас родители ждут. Извините, мы и так задержались…
Говард с облегчением выдохнул.
Жестяная коробочка лежала в походной сумке. Желтели горицветы, недостижимая весна тревожно покачивалась на их стеблях.
Весной были живы родители. Весной в Академии было тихо, лишь единожды в день коридоры звенели сотнями голосов, и эти голоса, сплошь возбужденные, спорили, кто какие получит баллы. Отец посмеивался в бороду, мать небрежно листала абы как прошитые, мелким почерком исписанные тетради. Гертруда насмешливо отказывала ухажерам, приносившим ей то сирень, то белые нарциссы. Гертруда мечтала о каком-то особенном, каком-то чудесном, человеке, а он все никак не появлялся.
Весной были живы родители. У них было счастливое, полное походов на пляж, лето; Габриэль со смешком вытаскивал из теней ухажеров, накануне приносивших цветы его сестре. И говорил, что на их месте настоящие рыцари уже треснули бы от стыда.
Потом пришла осень. Довольно-таки ранняя осень, хотя сентябрь отчасти вернул тепло, украденное августом.
А потом, уже в ноябре… полыхнула каменная крепость на берегу.
Габриэль не знал, как погибли его мама и папа. Но в кошмарах видел сотни вариантов.
Они миновали южные ворота — и вышли к северным; особняк семьи Ланге находился чуть в стороне, и сейчас его окружала только выцветшая трава. Летом было куда красивее — летом в пышной зелени, словно отражая собой небо, трепетали синие пятна васильков.
Господин Хандер и госпожа Ванесса, конечно, были счастливы. Они обнимали сэра Говарда — весьма аккуратно, потому что не забыли о его ране. Они смущенно потоптались около Гертруды, и госпожа Ванесса погладила ее по щеке, а господин Хандер похлопал по худому плечу — намекая девушке, что по-прежнему считает ее равной себе. После того, как она высказала желание драться вместе со всеми, в глазах отца Говарда она достигла небывалых высот — несмотря на то, что мать Говарда, в свою очередь, была против.
Но они понятия не имели, как вести себя с Габриэлем. Как вести себя с тем, кто просыпается в холодном поту — и зовет погибшую семью; с тем, кто беспечно отрицает свои кошмары, едва заканчивается ночь. С тем, кто запирается в комнате — и якобы изучает медицину, а на самом деле сидит, замерев, у окна, и не слышит, и не замечает, что вокруг него происходит.
Он умел веселиться. Днем. От рассвета — и до ранних сумерек, но… стоило стемнеть, как он готов был на потолок лезть от страха.
