Испокон веку на этой земле повелось так, что особо строптивых захватчики вырезали первыми. Вот и выжили те, кто явно не кипешил, а, наоборот, старался всемерно подчеркнуть покорность новым нагрянувшим бедам. В глубине души плевались и ненавидели, а ночью, когда Бог спит, вымещали кипящую внутри ненависть, насаживая особо жестоких пришельцев на вилы, поджигая их награбленное имущество, тихонько притапливая иродов в трясинах и пуская под лед. А утром, выплеснув злость, вновь становились тихими, забитыми жизнью, прячущими взгляд полутенями.
Из халупы Микитихи Каплицын перебрался в пустующую усадьбу Еленских. Не потому, что тянуло к роскоши, тем более что замок изрядно отсырел за долгие годы без ухода, а из-за того, что окружен он был огромными, еще екатериненских времен хозяйскими постройками. Амбары, пуни, ледники и конюшня на двадцать голов могли вместить в себя изъятое за полгода. Сюда все свозилось, отсюда уезжало на железнодорожную станцию.
В своих глазах Васька стал солидней в разы, когда выбил у Полоцкого управления разрешение на собственный телеграф.
Не было б такой радости, если б не прибор, который изъяли по случаю у браславского полицмейстера товарищи из района. Каплицын, очарованный механизмом, выклянчил машинку у комиссара за пару ящиков мурашовки.
Монтеры справились быстро. Дней через пять в бывшем кабинете пана Еленского заблестела бронзовыми колесиками чудесная фиговина – предмет Васькиной личной гордости. Раз в неделю она выстукивала по тоненькой бумажной полоске привычное «СОВ ТЧК СЕК ТЧК ТОВ ТЧК КАПЛИЦЫН ЗПТ ОБОЗ С ПРОВИАНТОМ ПРИНЯТ ПО ОПИСИ ТЧК».
Мечты сбылись, все стало лучше, чем могло бы. Не хата, а дворец. Почтение, почет, уважение – все было тут, при Ваське.
Одна беда: с бабами как-то не задалось. Пробовал пару раз по пьяни подкатить к вдовушкам, но, получив изрядную дозу колкостей от злющих на язык перебродских кумушек, как-то быстро увял.
Половой вопрос решался, но через пень-колоду. Приходилось ездить в район к одной, работающей еще с царских времен, курве. Было противно платить деньги за бездушное дряблое тело, лениво колышущееся под жарким Васькиным членом. Древняя и холодная, как городские валуны, шлюха спецом и демонстративно поглядывала на часы в самый неподходящий момент душевного прилива. В такие моменты Васька расстраивался нешуточно. Проходила неделя-другая, и буйное мужское естество по новой отрубало неприятные воспоминания, бросая пьяного Ваську в объятья блеклой потаскухи.
Богу ли было так угодно, черту ли, но грезилась ему худышка, с которой столкнула судьба той памятной ночью, когда пришлось отмахать восемь верст по грязи и лужам из-за одурманенного панским ядом старика-возничего. Сталкивались пару раз в лавке. На попытки заговорить деваха лишь язвительно улыбалась и делала вид, что глуховата и ничего не слышит. Такое неприкрытое неуважение задевало Васькино самолюбие. Несколько раз даже пытался выяснить отношения, но разговор обычно затевался по пьяной лавочке, когда хватало решимости. Видно, поэтому дело заканчивалось просто: суровая мать девки, Софья, замахивалась ухватом, приходилось ретироваться, чтоб не огрести по полной.
В этот раз было бы так же, если не случай. Стучал в окошко долго, не рассчитывая, что откроют, долбился больше для проформы и от пьяного отупения. Неожиданно, но все ж горячая Софья, не выдержав осады, отворила сенцы.
– Вали, пьянь, чтоб духу твоего тут не было! Сыновьям скажу, ноги тебе переломают, «жених»!
Васька думал было как обычно ретироваться, но неожиданно для себя, распетушившись, доковылял до крыльца и на пьяном кураже проорал, брызгая слюной в самое ухо Софье:
– А вот на! Дулю с маком! Выкусь-накось, мамаша! С сынками вашими разберемся. Я тута власть, ежли кому непонятно! И аще! Сватаюсь! К дочке вашей, Ганне! Любовь и все такое прочее… Принимай, маманя, зятя!
– Иди проспись, «зятек», еле лыко вяжешь.
– Нет, мать. Все сурьезно! Сваб-дя – через неделю! А если против будете, выселю к ибеням из хаты без пожитков. И хрен кто на постой вас возьмет! Потому что мой приказ такой будет. Мое, мамаша, мнение главней всех, кто раскулачиванию подлежит, а кто середняк… Смекаешь? То-то…
– Как же так? Ты серьезно, что ли, ирод? – голос Софьи предательски дрогнул, она даже обернулась испуганно, не слышит ли дочь?
– Не согласныя? Могу и силком взять, ежли такая родня не по скусу. Имущества завтра подлежит эспо… про… пре… ации – вот! Подчистую! Или… Думай, мать! Ответ желаю получить завтра. Прощевайте, теща дорогая! Решай! Но! Запомни, старуха! Мое тута командование! Наше теперича время… Ваше – фьють – прошло… эт самое.
Сознание помутилось, и Софью повело, пришлось опереться плечом о дверной косяк. На глаза навернулись слезы. Как в тумане смотрела на хлипкого утырка, который выписывал ногами затейливые кренделя, пытаясь выкарабкаться из путаницы чужого забора.
