Не спалось. Сергей пробовал курить, но горький дым не приносил удовольствия. Отупело смотрел на смятую постель, точнее, на ту половину, где сейчас должна была лежать Мира. Сердце щемило в неприятном предчувствии. Хотя каком к черту предчувствии? Ни боя, ни осады, ни караульного обхода или затянувшегося штабного совещания – не было ни одной причины, по которой его женщина могла бы не ночевать тут, рядом с ним.
Ежился, смотрел в узкое окошко, за которым начало сереть, перемалывал тягостные думы. Торкал окурок за окурком в маленькое кладбище на подоконнике.
Скрип дверей воспринял с облегчением: какая-никакая, а ясность, которая вот-вот переступит порог. По пробежавшему между лопаток сквозняку почувствовал, что Мира уже здесь. Не обернулся, лишь затянулся поглубже опротивевшим за ночь дымом.
– Так и знала, что не спишь.
Сергей не ответил, понимая, что за этим ничего не значащим началом последует разговор, после которого все уже будет не так, как было прежде.
Он ловил себя на мысли, что трусливо тянет время, мгновения, когда все уже понятно, но все еще может быть хорошо. Но крошечные капельки спасительной неизвестности испарялись все быстрее, оставляя после себя странный аромат отчуждения и напряженности.
– Не молчи. Надо поговорить, – Мира попыталась было приобнять Сергея сзади за поникшие плечи, но, почуяв молчаливое сопротивление, осеклась и, разозлившись от собственной неловкости, заговорила, подпуская в голос стальные интонации. – Что ж… Так и молчи, как дурак. Если хочешь знать правду, спроси, я отвечу.
– Давай, – Сергей повернулся, обхватил себя руками, словно пытаясь защитить сердце от предстоящего укола. Оценив пылающие припухшие губы любимой и предательский блеск глаз, скривился, заиграв желваками щек. – Ну и? Кто этот счастливый?
Мира едко улыбнулась, прищурилась и, смело вздернув кверху аккуратный носик, выпалила:
– Женщина – такой же человек, как мужчина! Ты забыл, видно. Я не вещь. И даже не твоя жена. Ты собственник, Сережа, а я – революционерка. Господи, да мне блевать охота от одной мысли об этих ваших моральных ценностях. Сгнило это все! Нету! Ты, идиот, еще там, в болоте патриархальщины дурацкой. Не можешь осознать: рядом с тобой не баба, а я – человек нового мира. Человек, для которого свобода – не пустой звук. Свобода! Вот ценность. Во всем, Сережа! В постели, в миру, в отношениях! Если не понимаешь этого, уматывай от меня куда подальше. Либо так, либо никак!
– Мало, что ли, одного мужика?..
– Тупо! А впрочем… Да! Мало! И скучно! Мне жить хочется. Каждую секунду! Всем телом! На полную катушку! Хочешь ударить?! Попробуй! Только не плачь потом…
– Не бойся. Переживу… свободу твою. Авось, не все время так будет. Так кто он? Скажешь?
– А и скажу, Сереженька. Уверен, что хочешь знать?
– Уверен. Люблю тебя. Такая вот болячка…
– …Брат твой. Стас. Булат. Ну? Как тебе? Нравится ли правда?
Сергей замер, в глазах его заплясали шальные искорки. Ночной бес яростно зашептал на ухо: «Вот она – шашка, рядом, стоит у стены. Руку протяни. Шась! С потягом… поперек шеи, чтоб забулькала кровью и издохла ведьма! Хватит! Сколько терпеть унижения?»
С трудом отогнав наваждение, тяжело, сгорбившись от непосильной ноши неприятного знания, подошел к постели и лег на спину, вытянувшись во весь рост так, что захрустели суставы.
– Ясно… – Сергей закрыл глаза. Прибитый и подавленный, с начисто выпотрошенными эмоциями, он сам не заметил, как привычно соскальзывает в бездну сонных кошмаров.
Штаб находился в обычной крестьянской избе. Офицеры уселись за столом, по центру которого белым квадратом зияла обтрепанная карта, курили, пили чай, ждали Миру: совещаться без комиссара в рабоче-крестьянских войсках было не принято. Стас расположился в центре. Он нервно постукивал карандашом по деревянной столешнице, внутренне проклиная себя за вчерашнюю слабость. Гадко было на душе и от того, что предстоит тяжелый разговор с Сергеем, и от того, что не время всему этому. Вершиной отвращения к себе служило то, что переспал не просто с женщиной брата, с комиссаром, по сути, вторым лицом в полку по значимости после него самого. Оно и раньше шло не очень уж гладко. Не было дня, что б не находила коса на камень: Мира гнула линию партии с дурацкими приказами из центра. Стас же пресекал ее лидерские потуги на корню, благо позволял опыт и заслуженный в боях авторитет.
Мира влетела стремительно, как ни в чем ни бывало, не извиняясь и не испытывая малейших угрызений совести. Скрипя новой кожанкой, плюхнулась прямо напротив Стаса, попутно успев одарить его озорными лучиками серых глазищ, в которых читалось «я все помню. Было здорово!»
Пытаясь как-то избавиться от проклятого смущения, внутренне чертыхаясь и проклиная ведьмины чары, Стас нарочито сухо начал совещание.
