Понимала, не шутит. Вспомнились зажиточные Далецкие, которые «благодаря» Ваське с бандой христарадничали теперь по окрестностям, и беременная неизвестно от кого из своры Ядвига, которую снасильничали прямо на глазах у мужа, пана Мурашкевича, и сожженный дом кулаков Залесских, и сломанный хребет подростка Кудзели, вступившегося за избитого батьку, и еще много-много чего…
Осела на крыльцо, обхватив голову руками. Плакала молча, кусая губы до крови от безысходности и бессильной злобы.
Войцех набрал кипятку в медную плошку с длинной ручкой, согнулся в три погибели, чтоб не зацепить низкий прокопченный потолок, осторожно подкрался к раскаленной груде камней, сложенной прямо внутри склепанной из толстых кусков железа банной печки и потихоньку, струйкой, чтоб булыжники справились и не остыли прежде времени, начал поддавать жару.
Камни зашипели недовольно и стали выбрызгивать тысячи мельчайших капелек, мгновенно окутавших парильню густым горячим туманом.
– Ото дело! Еще? Или досыть? – Войцех пригнулся еще ниже, потирая горящие от жара уши.
Стас заворочался на узком полке, пытаясь растянуться во весь рост. Расслабляясь, чувствовал, как жаркий пар проникает в легкие, раскаляя их изнутри, и прет дальше, проникая через стенки сосудов в кровь, разогревая ее, растворяя все дурное и тяжкое, скопившееся и висящее тяжким грузом, выдавливает наружу с горькими каплями пота подселившихся тихих бесов, имя которым тяготы и горечь раздумий.
– Давай, поливай, друже, не стесняйся, коли не слабо!
– Эге! Кому мне? Ты, батька Булат, хоть и командир справный, супроть мине в банном деле – сущее дитя! Сам попросил. Ох! Тады держись! – Войцех плеснул в горячее жерло всю плошку и тут же присел на корточки, прибитый вырвавшимся потоком пара. – Ох, ты ёж твою ж дивизию!
Стас заухал от удовольствия, с удивлением отметив про себя, что почти смеется. Мышцы расслабились и словно замурлыкали, все тело накрыло волной той светлой радости, которая присуща лишь детям и животным, не несущим за пазухой тяжелых камней.
– Погодь-погодь! Глазюки-то не закрывай! Ща тока все начинается! Табе якой? Бяреза, али дуб? Бярезовым – для расслабленья, дуб – он силы даеть!
– Много болтаешь. Маши давай, на свое усмотрение…
– Ну, дак… Бярезой, значится!
Стас почувствовал, как над спиной завертелись тысячи мелких мошек. Они кружились, ползали по коже, покусывая нежно и исподволь, разогревая спину, превращая ее в нечто подобное тающему под жарким солнцем сугробу. Запахло березой с едва уловимыми нотками дыма.
В кои-то веки на короткое счастливое мгновение под щедрыми ударами веника Стас перестал быть и командиром полка, и батькой Булатом. Забыл о сжимающемся кольце немецкого фронта, проблемах с довольствием, обмундированием, о людских потерях, вынужденной жестокости своих приказов и о черт-те каким образом избранной полком красотке упертой комиссарше Мире и о Сергее, с которым были родными по крови, а стали чужими по духу, и о тысячах, десятках тысяч искалеченных войной.
Булат потек, расплавляясь под жарким паром, превращаясь сам в него, растворяясь и улетая, становясь никем, забыв обо всем… обо всем… обо всем…
Из сладкого небытия выдернул скрип двери и образовавшаяся тотчас же пауза в ритмичном движении веника. Стас открыл глаза и обнаружил застывшего в напряженной позе, точно спаниель на охоте по перу, Войцеха. Картинка стала еще забавней, когда Булат увидел, что ефрейтор судорожно пытается спрятать за веником причинное место. Впрочем, через секунду он и сам почувствовал себя не в своей тарелке: из клубов медленно оседающего пара, словно полуночный морок, проступила обнаженная женская фигура.
Призрак плыл в дымных слоях, переливаясь жемчужным сиянием. Неповоротливый спавший доселе зверь заворочался внутри Булата. Древний, сильный, он жадно внюхивался в жаркий воздух. Как будто впитывал ощущения, переводя взгляд с тонкой талии на плоский гладкий животик, на изящную грудь с острыми, развернутыми наружу розовыми сосками и, наконец, уперся в темный треугольник волос на лобке женщины.
– Ефрейтор, если не трудно, попрошу вас выйти. Есть вопрос к товарищу командиру личного характера.
Как ни в чем ни бывало, обыденно, одним мягким движением Мира вытащила шпильку из густой шевелюры, и на худенькие ключицы тут же упала густая русая волна волос, почти полностью скрывшая наготу.
– Есть! Вашбродие! Тьфу ты! Товарищ комиссар полка! Сию минуту! – Войцех, как ошпаренный, длинным прыжком скаканул в проем двери, не забыв попутно от всей души приложиться лбом о низкий косяк.
– Ой-ёй же, мля, на фиг… – застонал за дверью несчастный.
Мира искренне рассмеялась, продемонстрировав вконец опешившему Булату ослепительно белые зубки, хищно сверкнувшие в изгибе пухлых губ.
