Покраска фасадов, доставлявшая раньше чуть ли не физическое удовлетворение, превратилась для младшего Вашкевича в адский труд. Все проклятая голова. Не было ей покоя. Руки жили сами по себе, наводя красоту на городских стенах. Тело болталось где-то там, на строительных лесах, а душа Мишки корчилась в маленьком, собственноручно построенном чередой дурацких поступков, аду.
Свадьба Полины и Константина была уже на носу. Выхолощенным самоедством сознанием Михаил отрешенно наблюдал за суетой Зубенко, радостно сообщающим товарищу о деталях подготовки к торжеству.
Мишка ловил себя на мысли, что он подонок, использует отношения с Владой для мелкой мести, наказывая себя за нерешительность и эмоциональную тупость.
Сколько же всего гадкого передумано было за эти полтора месяца в объятиях нелюбимой! Ночные соития, так возбуждающие страстную Владку, превратились в муку. Мишка вновь и вновь задавал себе осточертевшие вопросы: «Что, если бы признаться чуть раньше? Почему Полина решила стать женой этого мелкого убожества? Что это? Взбрык экзальтированной актриски или вызов ему, мямле и идиоту? Или… Господи, и как быть с погребенной под своим сладким ворованным счастьем Владой? Ведь она не отпустит, почуяв уже пробудившимся женским чутьем свое право на его личное пространство».
Дома вопросы обрастали плотью. Было мучительно наблюдать суетящуюся вокруг него, чуть ли не кудахтающую, как хлопотливая наседка, Владой. Спасала лишь гостиница «Брози» на Замковой улице с кабаком, где Мишка повадился топить червей личного самокопания в хреновухе и клюковке местного производства. Прибредал заполночь, бухался на койку не раздеваясь, делал вид, что он пьянее, чем был на самом деле. Чем не выход? Все для того, чтобы избежать надоевших поползновений Владки, не видеть сияющую надраенным самоваром физиономию Зубенко, не сжиматься, как от удара, при виде ставшей вдруг далекой, прекрасной в своей нынешней недостижимости Полины.
Мишка споткнулся о крыльцо и едва не зарылся носом в клумбу. Чертыхаясь и проклиная лишнюю стопку ядреной хреновухи, как можно осторожно для своего расхристанного состояния тихо прокрался в отведенную ему каморку, всеми фибрами души надеясь не разбудить Владу с ее очередной порцией занудных нотаций. Попробовал снять сапоги, но комната закружилась, и он сам не понял, как свалился на тяжело застонавшую панцирную койку. Закрыл глаза, мечтая провалиться в небытие, но сон не шел. Мишка набросил подушку на голову, приготовившись к дурацкому полупьяному бдению почти до утра, но и тут не задалось: уловил тонкое поскуливание, доносящееся откуда-то снаружи. Щенок? Монотонный скулеж то прекращался, то возникал вновь. Подушка не спасала. Полустон-полувизг сверлил гудящую от возлияний голову, и Мишке поневоле пришлось волочиться в сад посмотреть, кто же это, источник его ночной муки.
Поеживаясь от ночной прохлады, осторожно, чтоб не спугнуть зверушку, просочился сквозь кусты отцветшей сирени и обмер. На скамейке под старой яблоней в скудном лунном свете мерцала фигура Полины в подвенечном платье. Мишка хмыкнул про себя: «Надо же, все-таки уснул. Приснится ж такое…». Но ночная сырость, колкие ветки и даже легкое подташнивание от перебора спиртного – все говорило о том, что реальность иногда мало чем отличается от самых затейливых снов.
Девушка всхлипнула, утерла нос ладонью и вновь тоненько запищала, плечи ее тряслись, и Мишка понял, что Полина, та холодная, надменная и недосягаемая Полина, плачет, будто самая обыкновенная курсистка.
Хмель улетучился мгновенно. Не особо заморачиваясь о том, что делает, Мишка подбежал к несчастной, обнял за плечи, поднимая почти невесомое тело со скамейки, что было силы прижал ее к себе.
Опешившая Полина дернулась. Мишка почувствовал, как ее острые коготки расцарапывают шею, но ему было плевать на боль: в руках была она, диковинная живая бьющаяся птица, отпустить которую сейчас было бы сравнимо с гибелью. Девушка едва не шипела, как дикая кошка, пытаясь вырваться из объятий, но все слабее и слабее. Через несколько мгновений Мишка понял, что яростное сопротивление угасло, что чудесное создание обмякает, приняв и смирившись со своим поражением в этой странной битве. Было важно лишь то, что она, его Полина, тут, на расстоянии дыхания. Пусть рвется, царапается, кричит, теперь все равно!
Что-то изменилось в ночи. Исчезли посторонние звуки, а запах сада сгустился, проникая в кровь, будоражил и гасил, как предрассветные фонари, последние рубежи благоразумия.
