– Василь Петрович, а Юзик-то на твою, нябось, вока положыу! Держи, таго… ухо востро!
– А хрен еще острее!
– Юзик, ци прауда, што у цябе, як у каня?
– Бабка Базылиха казала. Ого!
– Тольки не стаить!
– Га-га-га!!!
Васька толкнул под столом коленом, да так больно, что Ганна вспыхнула, собираясь пнуть в ответ, но сдержалась, вовремя вспомнив, что это блеклое чмо, отныне и во веки вечные ее муж. «Что ж, будем терпеть». Васька, скривился и зашептал, тыча небритой щетиной в ухо:
– Вставать надобно, слы, овца. Не ясно? Когда гости тост говорят. Свадьба…
Ганна, мило растянула губы в подобии улыбки и громко, чтоб все слышали, ответила:
– Кого гости, тот пусть и встает. Я их сюда не звала!
Васька залился румянцем, запыхтел и кое-как приподнялся со стула:
– Товарищи! А невеста шутит! Раз пошел такой шутейный разговор! Предлагаю не обижаться! Юзик, прошу продолжать.
Юзик, потеряв мысль, опять вперился было в часы, но тут его снова озарило:
– Я к чаму? Достался тебе, Ганка, орел! Мужик! Ты это самое – поласковей! Чтоб, это самое, жопой не крутила! Кады муж сказау, тады и у койку! И по хозяйству, чтоб пожрать, это самое, было в лучшем виде! Детак каб наражала! Да поболей! А коли командир наш не смагеть, – Юзик сделал паузу и похабно подмигнул Ганне, – так мы не гордыя, эт самое, обрасчайся в комитет – падмагнем! Па-быстренькому!
– Га-га-га!!! Ух! Га-га-га-га! Горько! Горь-ко! Горь-ко!
Ганна не успела понять, как крепкие Васькины руки, больно сжав плечи, выдернули ее, подняв со стула, а через секунду слюнявый колючий рот прилепился к ее губам. Стало жарко и так мерзко, что в голове помутилось, чувствовала, как липкий чужой язык пытается проникнуть в рот, как больно, с пьяным глумом, Васька мнет ладонью ее грудь. Ее горло сжалось, не давая вдохнуть спасительный воздух, а руки сами собой выпрямились, отталкивая мерзость подальше. Будто в тягостном сне, медленно и беззвучно, Васька покачнулся, заворочал глазами, ничего не соображая, попытался было опереться на стол, но промахнулся и враскоряку полетел на пол, сгребая за собой тарелки с щедро наваленными в них кислой капустой, чугунки с бульбой, блюда с селедкой и салом.
Пьяные гости, впечатленные неожиданным цирком, загоготали пуще прежнего, заходясь в смехе и чуть ли не похрюкивая от удовольствия.
– Га-га-га!!! Хр-хр!!! А-а-а-а!!! Га-га-ггг!!!
Покрасневший Васька вскочил ошпаренным петухом, набычился, с ненавистью посмотрел на брезгливо вытирающую рукавом губы Ганну и, не в силах справиться с накатившей злостью, залепил ей смачную оплеуху с полным мужниным правом, со всей подогретой самогонкой дури.
Ганна схватилась за щеку, из глаз веером брызнули слезы, а в животе что-то рвануло и поперло наружу через горло. Ганна скрючилась, в глазах ее померкло, по всему телу пробежала дрожь.
Тошнило желчью, не ела несколько дней, и, такая незадача – прямо в красный угол. Корчилась, изгибаясь, выдавливая из себя всю скопившуюся ненависть к проклятому жениху, к его вонючей шобле, к себе, согласившейся, изнасиловавшей себя ради спокойной жизни. Хата вращалась, что та заезжая полоцкая карусель на ярмарке. Зазвенело в ушах, слышала только ревущую Софью: «Прости меня, доченька! Прости! Ганночка! Дура я старая! Дура!» – и истерический, даже не смех, визг беснующегося красного хоровода вспотевших морд.
– И-и-и-и!!! Га-га-га!!! Хр-р-р-р!!! Ох-о-о-о!!! Хэх-эх-эх!!! Га-га-га!!! Ух-ух-ух!!!
