Впрочем, уважающие себя люди не особо обращали внимания на пересуды, ведя пусть не всегда праведную, но независимую жизнь. К таким относил себя и пан Мурашкевич. И не было ему дела, что судачили о его молодой женушке, мол, привез бесприданницу из Двинска, где та работала прислугой в трактире «Салютиньш», и что имел ее даже жирный карлик Салютиньш, когда доводилось увести красотку от троих своих нормального роста сыновей.
Было ли дело до пересудов Болеславу Львовичу, когда в руки залетела сладкая юная пташка, подарившая в одночасье начавшему было увядать телу жар яркой плотской любви? Да пусть хоть хвост прячет под крепким задом, рога под русыми кудряшками и копыта в изящных ботильонах – все одно: его Ядзя – цацка, какую поискать: ох, сладкая, точно соседская жена на сенокосе.
Наверняка Всевышнему присуще чувство юмора, иначе не жить бы в подвластной ему вселенной двуногим существам, возомнившим себя созданными по образу и подобию Абсолюта. Наплевав на приличия, выдав себе родословную, ведущую к рукам Создателя, человечество решило: можно творить на вверенной земле чего только бессмертная душа не пожелает.
Белобородый старец, восседающий где-то на небесном троне, наделив человека разумом, как оказалось, пошутил «вдолгую»: каких только безумий не совершалось при помощи дарованного божественного инструмента! И исчезнуть бы царю жизни по самомнению своему и дури, от своего же ума, кабы не божественное провидение и случай – указующие персты, которыми являет Господь милость самоуверенным тварям своим.
Вывернувшись из оков правосудия, Стас думал, что ухватил Бога за бороду, и сам черт теперь ему не брат. Но …случайность. Роковая, всегда приходящая так вовремя, или наоборот, случайность, ведущая по пикам судьбы, насаживая хрупкую душу на острие поражений, или же – проливая живоносный бальзам выигрышей и удачи. Но кто знает, может, тяжкая доля страдальца имеет целью возвести его на царский трон, а роскошь и благоволение судьбы несут баловня в сточную канаву жизни?
Услышав казенные интонации в голосе, требующем документы, которых не было по определению, Стас едва сдержался, чтобы в секунду не крутнуться ужом на сковородке – и поминай, как звали. Поздно что-то предпринимать, руки предусмотрительно перехвачены чьими-то крепкими ладонями, впереди – стена, позади натасканные на задержание преступников служивые.
Стас, сделав вид, что роется за пазухой в поиске требуемого мандата, исподлобья оценил ситуацию и чуть было не засмеялся от радости. Все было не так плохо, как мгновенно нарисовал затравленный ситуацией побега мозг.
Выяснилось, что приняли его в оборот пару солдатиков в обмотках и щуплый поручик франтоватого вида, с лихо напомаженными тонкими тараканьими усиками.
– Ищи лучше, шельмец! И не спеши, все одно, по роже твоей ясно, что отлыниваешь от призыва. Меня не проведешь, у меня на вашего брата нюх! Скажи еще, что дома забыл, – оскалил мелкие, как у хорька, зубки офицер.
Стас мгновенно сориентировался. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.
– Чаво? Я ничаво. Во прыехау.
– Приехал он… Повестка где? Небось сжег, а, деревня?
– Дак скурыли з батькай! – включил дурака Стас.
– Видали? – обратился к солдатам хорек. – Ну, народец! Не хотим, значит, родине служить? На каторгу захотел, каналья?!
– Паночку, вот те истинный крест, ехау с дяревни записываться к вам на войну! И отправины зрабили, усе чын чынам. Полдяревни – у хлам! Сами не помним, як до Витебска добрамшись. Можа, мне таго? За паспортом? К батьке?
– Ага. Сейчас. Ведите негодяя на призывной пункт. Оформим ополченцем. Звать тебя как? Отвечать, идиот!
Стас, бросив взгляд на рекламу кузнечных дел мастера, расхваливающую ножи из чудесной стали, еще не веря благосклонной улыбке судьбы, нарочито угрюмо пробубнил:
– Булатовы мы будем. Станислав. Янов сын.
Пан Мурашкевич, по праву почти что графа и щедрого мецената, подарившего костелу резную в золоте кафедру, сидел на личной скамеечке в первых рядах, поближе к Богу. Припоздавший из-за долгих сборов Ганны, Мишка, краснея под излучающими удивление его присутствием не в своей парафии взглядами, под монотонный ксендзовский бубнеж, пробрался на свободное местечко, так удачно сохраненное высшими силами прямо за спиной супружеской четы Мурашкевичей. Провидение ли, или просто случай, неизвестно, но сидевшего еще пять минут назад старого Зэлика Пяткевича прихватил нешуточный приступ поноса, отчего пришлось тому почти всю службу просидеть в деревянном дворовом сортире, кляня дьябла, устроившего такую позорную кару почтенному прихожанину.
