Кудряшки Ядвиги, находившиеся – о Боже! – в каких-то двадцати сантиметрах от носа Мишки, источали неземной аромат, перебивавший даже отборный итальянский ладан, щедро воскуриваемый костельными служками. Сердце Мишки трепыхалось о ребра, грозя выскочить через горло наружу. Может ли быть что-либо прекраснее этого легкого пушка на затылке? А природная стать развернутых плеч? Как может простой человек из мяса и костей сидеть настолько прямо, вытянувшись макушкой в одну прямую линию с небесами?
Мишка впитывал образ Ядвиги и думал, что да, точно Бог существует. Гениальное творение, образ и подобие совершенства – так для себя определил он панночку, пропадая и растворяясь в одном лишь ее присутствии тут, рядом, на одной и той же грешной земле.
Кипение юной крови в грезах прервал бесцеремонный толчок в бок. Мишка, вынырнув на поверхность из глубин мечтаний, обнаружил сидящего рядом деревенского придурка Юзика, ощерившегося ему в лицо идиотской улыбкой с гнилушками передних зубов.
– Хорошая, правда?! – едва ли не на весь костел брякнул Юзик.
Пан Мурашкевич дернулся, как ужаленный, обернулся и неодобрительно, со всей праведностью оскорбленного супруга, бросил испепеляющий взор на дурачка. Юзик же надул щеки, отвел взгляд на разноцветные витражи с апостолами, отчаянно делая вид, что это не он, а восклицание возникло ниоткуда и само по себе. Пану Мурашкевичу ничего не оставалось, как отвернуться и склонить голову, внимая ксендзу, так вовремя вещавшему о грешных страстях, которых следует избегать порядочному католику.
Юзик, убедившись, что, по крайней мере, сейчас бить его никто не собирается, азартно зашептал на ухо разочарованному неожиданным соседством Мишке.
– Хорошая баба! Моя! Слы, так дае?! Ого! Я каровы пасвиу, ого! Сама за хрэн хватала! Ого! Точно табе гавару! Ноги раскинула! А там! Ого! Шкура натуральная!
И тут первый и единственный поход православного Мишки закончился конфузом, о котором еще пару лет с придыханием вспоминали перебродские кумушки.
По правде сказать, он и сам не понял, как очутился на полу, сверху верещащего не дорезанным поросятей Юзика. Под причитания ксендза, под вопли возмущенный приличной публики, Мишка с холодным удивлением фиксировал, как его кулаки все быстрее и быстрее молотят по разбитой, пускающей кровавые сопли, роже идиота. И если бы не чьи-то сильные руки, оттащившие обезумевшего от ярости Маруту, быть бы Юзику отпетым тут же и сейчас, не отходя от амвона.
Мишка сидел на траве и под возмущенные причитания матери подводил неутешительные итоги. Минус воротник шелковой рубахи, пиджак измят и в пыли, штаны треснули на самом видном месте. Минус еженедельная возможность видеть Ядвигу, минус – теперь он, наравне с Юзиком, идиот, который подрался в костеле. Вечное клеймо, которое достанется и его детям: «А, это внук того самого Вашкевича, что устроил драку прямо в доме Божьем? Да ну? О-ооо, курва!» Но самая обидная потеря, и наказание – не видеть панночку. Что теперь? Чувство такое, будто слепому на миг дали посмотреть на разноцветный мир, и тут же вновь ослепили. Как жить?
Тягостные раздумья прибили голову к коленям. Мишка прикрыл уши ладонями, чтобы не слышать мамкин зудеж, едва не заплакал, но удержался, вспомнив один из советов пана Еленского: «Если жизнь преподносит одни кислые лимоны, постарайся выжать из них лимонад. Потом продай его и купи то, что тебе не досталось».
Вот уж точно, ситуация – кислее некуда: влюбился в чужую жену, осрамился перед ней на весь мир. Мать в истерике, сестра в радости, у нее появился неисчерпаемый источник насмешек над старшим братом.
Возбужденность уступила место апатии – «заплыви оно все…». Мишке неудержимо захотелось лечь тут же на траву у костела, смотреть на безоблачное лазурное небо и, растворяясь в нем, ни о чем не думать.
Под Софьино: «Гляньте на него! Совсем совесть потерял! Родила ж такого урода!» – Мишка растянулся, будто в собственной постели, закрыл глаза, думая, что неплохо было бы сейчас, что б господь в наказание ему и в поучение благочестивым землякам бабахнул в него молнией с чистого неба. Даже представил эту картину: шарах! И открывшая в ужасе рот Софья, Ганна с выпученными глазами, и весь перебродский бомонд смотрят на дымящуюся обугленную фигуру, лежащую на выжженной траве, так и застывшей с закинутой на ногу ногой.
Черные мечты прервались колокольчиками смеха. Мишка тут же вскочил, этот смех он не перепутал бы ни с чьим другим, даже в полумертвом состоянии.
Рядом стоял пан Мурашкевич, чуть поодаль посмеивалась пани Ядвига.
«О, боги, чего б я не отдал, чтоб смотреть на эти ямочки на щеках», – подумал Мишка и растроенно шморгнул поцарапанным носом.
Между тем, Болеслав Львович с величественностью, свойственной лишь самозваным графьям, протянул младшему Маруте влажную безвольную ладонь.
