Уставшие бороться с переменчивым настроением заказчика, архитекторы запили водкой свой порыв подзаработать на строптивом богатее и, бросив заказчика один на один с декором фасадов и внутренней отделкой, умчались в свои столицы к, может быть, менее щедрым, но куда как более адекватным заказчикам.
Деятельный от природы Болеслав Львович не стал горевать. Вооружившись картинками из журнала «Вокруг света», собрав щедрыми посулами всех художников и резчиков с округи. Устраивая скандалы и брызгая слюной, едва не схватив кондрашку, перебродский нувориш со скрипом и душевными муками как-никак закончил отделку, прагматично решив, что идеальное живет лишь в его голове и что придется смириться с интерьером, выглядевшем «с большего вроде бы так».
На не испорченного просветительской прессой Мишку зала произвела гнетущее впечатление: все эти стены, обтянутые кроваво-бордовым шелком, огромные бронзовые люстры, пронзающие глаза черными отблесками венецианского стекла; гипсовые атланты, страдальчески гримасничающие в сполохах искусственного света, не столько от тяжести резного потолка, сколько от многочисленных змей и горгулий, опутавших их могучие торсы.
Пытаясь как-то прийти в себя от гнетущей атмосферы помещения, Мишка задрал было голову, но лучше бы он этого не делал: мастерски исполненная резьба на потолочных панелях изображала сцены Страшного суда в полном представлении об эпическом событии отставного поручика, чахнущего вдали от светской жизни. Старик Иероним Босх прослезился бы, увидев сие творение деревенских мастеров. Мало того, что силуэты мучимых чертями и животными голых людей были налеплены без всякого понятия от композиции, они при этом сами были уродами. Не по прихоти заказчика, впрочем, а в соответствии с полным неведением самодеятельных художников о золотом сечении, пропорциях тела, перспективе и анатомии.
Посему на потолке усадьбы Мурашкевичей получилось действие еще более жуткое, чем сам Страшный суд. Тут карлики с огромными головами и ступнями, чуть ли не вполтела, корчились, насаженные анусами на детально вырезанные массивные столбы, долженствующие олицетворять не то пики, не то чего похуже. Где-то по краям циклопы жрали летучих мышей размером с собаку, а в центре – волки и кабаны с грустными человечьими глазами рвали на части толстозадых деревенских венер, которые недоуменно и как-то даже стеснительно улыбаясь, напряженно заламывали долу кривые неимоверно длинные руки, изогнутые витиевато и в самых немыслимых плоскостях.
Мишка отметил, что весь этот эклектический фарш из крестьян, царей, чертей и мифических единорогов и драконов был обрамлен в добротный церковный орнамент с крестами, завитушками и свастиками.
Ошалевший от увиденного, он не заметил, как оказался в толпе непринужденно болтающих о погоде и прочих незначительных мелочах гостей. Весь празднично разодетый цвет провинции был в таких же, как и он, черных масках, различающихся лишь фасонами и материалом: бархатные, суконные, твидовые.
Публика была разношерстной. Среди массивных купеческих фигур во фраках и кремовых жилетах, туго обтягивающих крепкие пузики, украшенные золотыми цепями от карманных часов, тут и там мелькали хилые канцелярские крыски, вечно согбенные, с манжетами, в которые намертво въелись пятна фиолетовых чернил. Дамы вертели массивными бедрами, обтянутыми по последней парижской моде серебристой и коричневой парчой. Театрально обмахиваясь веерами, они отчаянно стремились привлечь внимание галантных кавалеров к глубоким декольте своих вычурных платьев, в которых ленивыми совятами гнездились дебелые, умело подоткнутые ватином, груди.
Некоторые особи женского и мужского пола, впрочем, презрев все приличия, вели себя совсем странно: бесцеремонно гладили друг друга по ягодицам, или – того хуже – целовались пунцовыми пьяными ртами, засовывая в них розовые отвратительные языки.
Мишка читал про древнеримские оргии, и Платоновский «Пир» не прошел мимо его пытливого ума, но увидеть нечто подобное в богом забытой деревне, в начале просвещенного двадцатого века…
Марута не удивился, если бы над его головой повис столб дыма от трущихся с бешеной скоростью мыслительных жерновов, никак не желающих воспринять увиденное как реальность.
– Мальчик! Не стой, ах-ха-ха, проходи, не стесняйся! – Мишкину щеку обожгло смесью легкого винного перегара и волшебного запаха юного тела пани Ядвиги.
Еще секунда, и требовательная ладошка в черной прозрачной перчатке, жестко ухватив его под локоть, увлекла Мишку в самую гущу общающегося разномастного народа.
Пани Ядя, словно быстрый челн, бесцеремонно лавировала между черными льдинами группок по интересам, тащила за собой вялого, совершенно ошалевшего от обилия впечатлений Мишку. Целью панночки, как, оказалось, был круглый стол с установленной на нем пирамидой широких бокалов с шампанским.
– Я… это. Не пью.
– Ах-ха-ха-ха! А это мне решать, кто тут пьет, а кто нет. Слушайся меня, мальчик. И будет хорошо. ОЧЕНЬ хорошо! Ну же!
