– Здорово! Братюня! Вот так встреча! Скажешь, не признал? Деревня! А кто тебя, дурня, в карты шпилить учил? Ну?! Припоминай!
Сердце Сергея снова начало биться, будто мокрая жаба отпустила его из мерзких холодных лап. Пружина мира разжалась, запуская ход событий в привычный жизненный ритм.
– Ромка? Цыганенок?! Братка, не представляешь, как я рад!
«Медведь» озадаченно почесал затылок, на секунду задумался и изрек тоном, не терпящим возражений:
– Цыган, это самое. Дружба дружбой, а корешей наших твой знакомец ухайдакал! Я б его тут шлепнул, но из уважения к тебе давай его к Бесу отведем. У атамана голова большая, пусть он решит, как быть по понятиям.
Сергей поежился, увидев, как по лицу старого приятеля, надувшего его в Браславе в три карты, черт упомнит, в каком году, пробежала легкая тень. Было понятно, что Цыган быстро что-то соображает и, судя по его недовольной гримасе, то, что надумал, не слишком радует. Изображая безмятежность, Ромка тряхнул залихватски закрученным чубом, сплюнул и фальшиво-бодро проговорил:
– Говно вопрос, Тит. Твоя правда. Бес разберется, – Цыган развел руками, как бы говоря Сергею «извини, браток, вот такая несложуха получается». – Ну, чо, Марута? Не ссы, главное, все будет пучком. Лично за тебя зуб дам атаману. Авось кривая вывезет. Пошли?
Сергей покорно кивнул головой, соглашаясь, и медленно побрел к выходу, с трудом протиснувшись между перегородкой и дородным Титом. Не оглядывался специально, а в душе молил Бога, чтобы стукач «конторщик» не вспомнил о Мире. Походя так взглянул на языкастого, чтобы у того сомнений не осталось – еще одно слово, и ты труп. Мужичонка, почуяв опасность, покраснел и демонстративно отвернул вихрастую голову к окну.
В спину дышал Тит, «подбадривая» трехлинейкой Сергея, который слегка расслабился: слава Богу, пронесло, все в порядке, главное, с Мирой ничего не случится. Вот он, выход на откос дорожного полотна. Сойти, уводя опасность от любимой женщины, а дальше как карта ляжет. И вдруг именно в этот момент неожиданным ударом в спину прозвенел не терпящий возражений голос любимой:
– Эй! Господа, бандиты! Постойте! Я с ним. Мы вместе ехали. Вместе и выйдем.
«Конь – огонь. Высокий, стройный. Умные влажные глаза, длинные ноги, стать, все при нем. Одно слово – ахалтекинец. Послушный каждому движению, ласковый, как кот. Но не лежала душа к нему. Жалкое подобие моего Серко. Машина для передвижения, не более. Или очерствел настолько, что не могу привязаться к кому-то, кого можно потерять безвозвратно? Наверное. Не конь виноват. Сам стал другим».
В легкой досаде на себя за то, что поддался самокопанию, Стас слегка пришпорил жеребца. Тот всхрапнул удивленно и перешел с шага на рысь. Булату даже пришлось натянуть поводья, удерживая излишнее рвение послушного животного. Ротмистр почти физически ощутил, как привстали в стременах бойцы особого отряда. «Что не так? С чего командир прибавил ходу?»
«Правильно. Две недели по немецким тылам дают о себе знать. Тут на каждый шорох за наган хвататься будешь. Нерасторопные и задумчивые остались там, под наспех сколоченными березовыми крестами. Странное дело. Разъезд стал не то чтоб привычным делом, а событием, которое ждешь. Навроде синематографа, только жестче, ярче, острее по впечатлениям. Сам не заметил, как втянулся. Служба без войны – тоска смертная. В ней одно испытание – терпение. И все понятно, терпилка выросла до небес. А в разъезде – другое дело. Кровь не бежит, скачет по жилам! И воздух другого вкуса, каждое мгновение становится ценностью, ведь одному Господу известно, на кого сегодня укажет его карающая длань. Смерть заслужили все. Кого ни поскреби в отряде, каждый грешник и душегуб, но фортуна – странная девица. В месиве осколков от немецкой гаубицы, когда деревья ложатся рядом с тобой, как скошенные, кому-то – хоть бы царапина. А бывает и так, что матерый боец, а, поди ж ты, на ровном месте – покойник.
Как Леха Дедов, например. Вот тебе и георгиевский кавалер, казак-пластун, мастер отличной рубки, зубы съевший на военном деле, одних «языков» перетаскавший из вражеских окопов вагон и маленькую тележку. Ни штык не брали, ни пуля, ни снаряд. Целехонький с четырнадцатого года.
Чего, спрашивается, дурачился, показывая молодняку чудеса вольтижировки? Никто и не понял, как это можно? Ну, упал с лошади. И на старуху бывает проруха. Но сломать шею? Насмерть… Не в бою. Как так?!
Скучно было без драки, вот и погнался за ощущениями. Да… Кто-то скажет, дурак и погиб по-дурацки, а я по себе чую: когда смерть тебя обходит, начинаешь сам ее искать, даже там, где ее быть не должно.
