– Ну, добро. Оказалось, прошлой ночью постучался к ней полковничий выкормыш, который адъютант, Алешенька. Открой, мол, раненый я. Не сообразила, дурочка, какие такие могут быть раны при штабе? Разве что перо себе глаз засунет задремавши. Но вы ж знаете Веру Петровну лучше меня. Святой человек. Ей помочь кому, что воды в жару напиться, за счастье было… Всполошилася, открывает, а тот – пьяный, с бутылью шампани под мышкой: «Мадам, прошу излечить раны душевные. Сохну по вам, мочи нет, дозвольте объясниться». Вера Петровна – женщина строгая, не будь дура, казала ему на выход: «вы пьяны, и все такое, проспитесь и забудем этот случай». Но скотина есть скотина, хоть ты его в форму обряди и аксельбанты навесь. Включил, крысеныш, аллюр «три креста», попробовал нахрапом, значит. Ну и схлопотал по дворянской наглой роже. Что там дальше между ними было, не знаю. Постыдилася наша Вера Петровна такое рассказывать, но, судя по печали ейной, ничего хорошего. Только хвастался сучонок по пьяни, что получил он от Веры Петровны полную капитуляцию. Слух такой быстро по полчку расползся.
Сестричка же мне сказала, что крышу у барина ветром сдуло. Был человек, а стал зверь.
При этих своих словах опять заплакала так, что и мне о болячках своих забылось, а душу так прямо всю схолонуло! Как я, говорит, после такого срама в глаза Станиславу Ивановичу смотреть буду?
А я так сказал: «Смотри честно! Нету в том твоей вины! Пусть офицерик зенки свои паршивые прячет! Всем ребятам расскажу. После таких дел шальную пулю прямо в постели схлопочет! Правда подонку должна быть! И отмщение!»
Задрожала, голубка, всем телом. Молчи! Не хочу, что б через меня кому зло было! Сама открыла, сама и виновата. Вот.
А на следующий день… Буравкин пошел подальше погадить в березняке. Глядь, а наша Вера возле березки стоит, головка так набок склонена, белая вся, как снег. Он не понял, подслеповат малость, чего такое? Присмотрелся, говорит, а ножки-то ейные до земли сантиметров десять не достают… Вот как над собой решила, дуреха… Душу свою вечную в самое пекло, – голос Войцеха предательски задрожал, он выдернул бутыль из побелевших рук Стаса, опрокинул узкое горлышко в рот, глотнул, закашлялся, захрипел и неожиданно для самого себя от души разрыдался, причитая совсем по-бабьи, не стесняясь полившихся ручьем слез.
– Как же так, а, батька Булат?! Почему! Где правда на свете? Это ж ангел был в нашем навозе! Она ж косо ни на кого не посмотрела… Эх, сука-жизнь!
Зашумела прихлынувшая к вискам кровь. Стас смотрел, как сгущается пространство перед глазами, закручиваясь в лихие спирали. В ушах звенело, а внутри, словно по чьей-то незримой команде, вспучивался огромный черный нарыв. Он начал расти, пожирая все доброе, превращая волю, сердце, память в один гнойный очаг боли. Булат с ужасом вглядывался в бездну, разверзшуюся в душе, остатками рассудка понимая, что все: случилось, он умер. Не воскреснет прежний Стась Вашкевич: не он, а Булат выкупался в огне, закаляясь и располагаясь по праву сильного в завоеванном месте. Война поглотила прошлый характер, кристаллизовала его замысловатыми стальными узорами. И этот новый жилец не понравился спрятавшемуся в тень прежнему Стасу. Был он сейчас жесток, расчетлив и яростен, как зверь, которого загнали в угол.
…Вдруг перед глазами вспыхнуло. Световое пятно закрутилось в черный смерч, и он потащил, потянул куда-то вверх, накачивая силой ненависти каждую клеточку вспенивающегося яростью мозга. Стас так и не понял, как оказался в расположении штаба. Мелькнула картинка: сверкнувшее лезвие шашки отражается в огромных, расширившихся от испуга зрачках адъютанта Алешеньки. Взмах! И… Вот он плавно, словно нехотя, медленно разваливается пополам. Ползут, вываливаясь наружу, змеиные клубки сизых кишок, а часть разрубленной головы, задорно улыбается, высунув раздвоившийся вдруг влажный язык. Черная кровь, пульсируя, взрывается липким фонтаном, забрызгивая дощатый потолок. Облегчение… Прекрасное зрелище! Стас вдруг с ужасом понял, что этот новый, поселившийся в нем, хочет жрать плоть врага, жаждет вываляться в его слизи и дерьме и орать в исступлении небесам: «Ты этого хотел?! Ты меня сотворил?! Вот он я! Я!!! Я тут решаю!»
… – Чего молчишь, Булат? Мы, люди забитые, понятно, не такое проглатывали от ихнего брата. Но ты?! Батька, неужто и ты попустишь падле? Шашка чего на боку болтается? Неужто для красоты? Идем! Забьем нелюдя! Чем могу, подмогу!
Неимоверным усилием Стас стряхнул нахлынувшее наваждение, скрутил, сжал до невозможности, подавил проснувшегося дьявола, загоняя того в места прежней лежки. Каким-то чудом воспрял из небытия не то что бы прежним, но все же собой. Демон скрутился клубком и уснул до «лучших» времен.
– Знаешь, братка, как немец своим расчетом такие горячие головы, как у тебя, на колья нанизывает?
