— Константин Иванович… Дело в том, что по ряду причин раньше мне не довелось ознакомиться с этим методом оптимизации, надеюсь в ближайшее время восполнить этот пробел в своих знаниях — и тогда смогу дать достаточно полный ответ.
— Пишем в вопросы для рабочей группы…
Сразу после совещания к нему подошел Машковский и отвел в сторону в коридоре:
— Виктор Сергеевич, извините. Вы ведь, наверное, в лагере или осбюро сидели, а я тут с такими вопросами.
— Нет, я, мм… всегда был в вольнонаемном составе. Вы правильно задали вопрос, по делу, просто как-то с этими работами я случайно разминулся. Не подскажете, с чего начать знакомство с ними?
— Пожалуйста. — Машковский вытащил блокнот, написал на нем три названия, вырвал лист и отдал Виктору. — Вот лучше с этого начать, он понятней всего объясняет. Знаете, у нас тоже вот пришло несколько товарищей из лагерей, что за вредительство отсидели, вот сразу и подумалось…
«Какой-то у него вид совершенно непринужденный, — отметил Виктор, — и очень легко про ГУЛАГ рассуждает, без всяких недоговорок и намеков. Даже не как в перестройку, а как объяснить-то… Ну как будто это все абсолютно естественное явление, как для автолюбителя штраф ГИБДД. С такими здесь говорить не опасно? И что по службе должен делать в таких случаях эксперт МГБ? Хотя у него, как у эксперта, профиль весьма специфический».
— Виктор Сергеевич! — отозвал его Осмолов.
Виктор поблагодарил Машковского за… (чуть не сказал — ссылки) за названия работ, попрощался с ним и отошел.
— Рабочая группа, значит, собирается в час. Вы как смотрите на то, чтобы пообедать?
— Только позитивно…
Они шли по диагональному коридору в сторону лифтов. Коридор был без окон, с дверьми по обеим сторонам, и замкнутость пространства разбавляли только высокие потолки и декоративные колонны по стенам.
— Геннадий Николаевич, тут такое дело… Так получилось, что у нас, где я раньше работал, газеты особо некогда читать было, по трансляции в основном служебные сообщения, а приемник или телевизор из-за помех не послушаешь. Вопрос такой: а насколько сейчас можно свободно про лагеря говорить?
— Какие лагеря? Пионерские, военные, исправительные?
— Исправительные.
— Так про исправительные или там про репрессии врагов народа всегда можно было свободно говорить и в газетах писать. А что, на этот счет какое-то новое указание вышло?
— Нет, новых указаний не слышал.
— Насколько помню, всегда все открыто писали. Даже вон дома где-то валяется «Техника — молодежи» старая, вроде последний номер за тридцать шестой, там много статей про заключенных на стройке канала Москва — Волга, как они там работают, про ударников, даже поэма про них была, фотки… Могу поискать, если интересует.
— Спасибо, не стоит, сейчас некогда.
— Там только приукрашивали много. При бытовые условия, про отношения лакировка действительности была. Только сейчас эта тема уже неактуальна: социальной базы для массового саботажа, заговоров и вредительства давно нет, соответственно и необходимость в массовых репрессиях как средстве социальной защиты отпала. А так насчет каких-то запретов ничего не слышал.
Подошел лифт. Они вошли в кабину и мягко провалились вниз сквозь этажи.
«Ну очень интересно, — подумал Виктор. — В эпоху гласности, оказывается, разоблачать будет особо нечего. Ну да, конечно, привирали, лакировали… это можно поругать, но в принципе-то чего-то особо нового уже не скажут. Нет Запретной Темы. Типа — было когда-то, сколько раз уже об этом говорили… А сейчас социальной базы для массовых репрессий нет, так что обыватель может быть спокоен, как слон.
А интересно, у
Это что же получается? Угроза репрессий у нас на самом деле ничуть не меньше, чем здесь, вот в этом другом Союзе, со сталинскими высотками и Берией во главе? Здесь запросто могут, но им на фиг не надо, у нас вроде как прав на это нет, но есть целый слой, который, если что, со страху готов пойти на что угодно, да и на то, что прав нет, этот слой никогда не смотрел! Тьфу, какая опять неприятная тема пошла… Ладно, вот и столовая, посмотрим, что там в белом меню».
…В работе время летит незаметно.
