К пяти Виктор забыл обо всем, кроме машин будущего. Конечно, жалко, что под рукой ноута нет, а есть только логарифмическая линейка, но хорошая, двусторонняя, двадцатишкальная, и как много, оказывается, с нею можно сделать! А незнакомый ему конструктор Аноприев из Харькова так блестяще владел карандашом, что «отрендерил» в разных ракурсах носовую часть скоростного электропоезда не хуже «Автокада». Виктор не удержался и чуть подправил ее, чтобы было похоже на французский TGV, что установил рекорд скорости в четыреста километров в час.
Солнце заходило, превращая столицу в огромный торт с бледно-коричневатым кремом и карамельными фигурками зданий. Циклопическое здание выпустило их из пасти своих дверей. Щеки охватил пощипывающий кожу ветер: к ночи немного подмораживало. Осмолов просто по-мальчишески сиял: его обуял масштаб совершенных за день дел.
— Ну что вам в столице показать? — спросил он Виктора.
— Если вас не затруднит — две вещи: Дворец Советов и Мавзолей Сталина. Честно, никогда не видел за всю свою жизнь.
— Не проблема, как говорят в НАУ. Это рядом. Неужели никогда не доводилось видеть?
— Ну… так получилось. Многое в Москве видел, а вот усыпальницу такой великой исторической личности…
— Так это не усыпальница. Сталин жив.
То, что Виктор услышал от Осмолова, одновременно потрясало и ставило все на свои места.
— Собственно, это явление было обнаружено Левенгуком. Тем самым, который микроскопы изобретал, — пояснял Осмолов, когда они ехали на движущемся тротуаре в тоннеле к станции метро. — Так вот он обнаружил, что некоторых микроскопических червей после высушивания можно оживить. В начале нашего века наш отечественный ученый Порфирий Бахметьев теоретически доказал, что можно найти условия, при которых тело человека можно охладить и потом вернуть к жизни через много лет. Однако простым замораживанием этого сделать нельзя, потому что вода в клетках превращается в лед и разрушает их. Поэтому при обморожениях поражаются ткани организма.
Они свернули в переход, ведущий к станции, которая называлась «Охотный Ряд»; в реальности Виктора эту станцию должны были в прошлом году переименовать в «Имени Кагановича», в этой — обратно в «Охотный Ряд», затем ей было суждено долго называться «Проспектом Маркса», после чего в начале девяностых вновь стать «Охотным Рядом». Для перемещающихся во времени такая чехарда была очень неудобна.
— В двадцатых Лидфорс и Максимов обнаружили, что есть вещества, которые играют роль криопротекторов, то есть препятствуют образованию кристаллов льда и повреждениям тканей. Например, для опытов с небольшими фрагментами живых тканей оказался пригодным обыкновенный глицерин, но с полностью живыми организмами млекопитающих долго ничего не выходило. В СССР была создана лаборатория, которая занималась технологией криопротекции, и курировал ее лично Берия. Говорят, что идея заняться поддержкой таких исследований возникла у него в двадцать девятом после комедии Маяковского «Клоп», где Присыпкин замораживается и его оживляют в социалистическом будущем.
— Неужели Берии удалось получить эффективный криопротектор?
— Представьте, да. Только стоимость получения оказалась так велика, а процесс синтеза настолько долгим, что пока для одного человека производство этого вещества должно работать десять лет. А к началу пятидесятых открытия в области молекулярной биологии подтвердили возможность восстановимой консервации обреченных на смерть пациентов, да и технологии позволили создавать криоустановки требуемой мощности…
«Так вот почему Берия, — подумал Виктор. — Вот почему
Платформа довоенного «Охотного Ряда» почти не изменилась, разве что вместо круглых шаров ламп, свисающих с потолка, здесь все еще стояли металлические торшеры, как на «Новокузнецкой». Господство относительного аскетизма и белого мрамора. Столь же строгим было и оформление станции, на которой они вышли через одну: она так и называлась «Дворец Советов», хотя Виктору всегда помнилась как «Кропоткинская».
