В гостиной непривычно чувствовалась даже не то что ее просторность, а какая-то незаставленность ее мебелью. Начиная с семидесятых количество мебели в квартирах росло быстрее, чем метраж, люди стали использовать каждый сантиметр, окружающие плоскости заполнили стенки и полки, на шкафах поднялись антресоли, и, наконец, начали обстраиваться иконостасами вместилищ одежды, белья и прочих вещей диваны. Здесь же на торцевых стенах глаз натыкался на открытое пространство обоев тех же золотистых оттенков, но с более сложным узором, образующим что-то вроде изящных вензелеподобных ромбиков, а две боковые стены представляли собой большие шкаф-перегородки из лакированного дуба. Среди этого простора, помимо радиоаппаратуры, вольно расположились полированный сервант с гнутыми дверцами, обитый шелком диван с ностальгическими валиками, журнальный столик, несколько кресел, и еще хватало места, чтобы гостям можно было танцевать.
Нинон вкатила в комнату столик на колесах, на котором стояла бутылка белого полусладкого столового вина, пара нешироких, чуть суженных кверху прозрачных бокалов, крабовый салат, заливная рыба и бутерброды с сыром. Она была в шелковом обтягивающем платье-футляре цвета кофе с молоком; глубокий вырез лифа окаймляла тонкая полоска меха.
— Продолжим торжество. Хорошо иметь электрохолодильник — все приготовил, положил…
Бутылка вина и бокалы вызвали в памяти у Виктора стойкие ассоциации со сценой в гостинице из «Бриллиантовой руки». Поэтому он не стал уподобляться Семену Семенычу, а взял инициативу в собственные руки — открыл вино, разлил по бокалам на три четверти и предложил один из них даме. «Если туда что-то и кинули, то пусть это будет гусарская рулетка».
— А вы становитесь решительным… За что же мы будем пить?
— За наше случайное знакомство![15]
— Вы всегда предлагаете то, от чего невозможно отказаться? — Нина отпила вина и положила себе на тарелку крабов. — И не боитесь случайных знакомств?
— Знаете, я так долго жил правильной жизнью, что в ней пора делать какие-нибудь ошибки. А то коллектив не поймет.
Нина засмеялась.
Вино оказалось по вкусу похожим на Liebfraumilch, а заливная рыба оказалась судаком, и если бы ее попробовал Рязанов, то, скорее всего, в «Иронии судьбы» про подобное блюдо были бы абсолютно другие реплики.
Они опустошили бокалы; Виктор вновь наполнил их на три четверти.
— Виктор, а вы до революции жили в дворянской семье?
— Какой революции?.. А, понял. Нет, как-то ехал в поезде с официантом из московского ресторана, он всю дорогу рассказывал… Но я смотрю, у вас тоже художественный вкус не только в живописи.
— Да это приходится в Москву ездить на приемы, связанные с продажей картин, там и переняла.
— Нина… а можно вам теперь задать личный вопрос?
— Почему я не замужем?
— Да. — Виктор не ожидал такой проницательности от дамы. — Вы молоды, очаровательны, у вас головокружительный успех, и мужчины должны просто пачками лежать у ваших ног и засыпать вашу комнату букетами цветов.
— Должны, — грустно вздохнула она. — Только некогда. С этой мастерской я пашу, как шахтерская лошадь, — все время надо идеи, идеи, идеи… Глаза закроешь — цветные пятна, линии… Сюда приходишь просто ничего не видеть и не слышать. За эту квартиру рассчитаться, родичам в Денисовке высылаю, чтобы дом новый поставили, потом осталось только машину взять и дачу, это такой домик загородный, чтобы ездить отдыхать, где-нибудь рядом с речкой, и все, жизнь устроена, и детям что-то останется. Это же все ненадолго: еще пять-шесть лет — и волна абстрактного стиля пройдет, поп-арт все удавит… тогда гнездо и наполним. А пока — мне двадцать семь, и как женщина я чувствую себя словно горячая и хорошо смазанная паровая машина. — Она похлопала себя по бедру. — Слушайте, а давайте перейдем на «ты», а то, ей-богу, чувствуешь себя как перед телекамерой…
— А перед телекамерами сложнее, чем было перед художниками?
— Художник — человек, его видишь, чувствуешь, что он думает… а там неизвестно сколько глаз и что у них там у всех в головах, тоже не видно. Короче, предлагаю — за переход на «ты».
— То есть на брудершафт?
— Брудер… Это что, как в рейхе, что ли?
— Не в рейхе — давно, еще до рейха, до революции, в общем, студенческий обычай. Надо переплести руки локтями…
Нина придвинулась к нему на диване, и он действительно почувствовал жар ее бедра; она ловко переплела свою руку с бокалом с его локтем и, озорно улыбаясь и глядя ему в глаза, пригубила солнечную жидкость, как будто медленно поцеловала бокал.
Невидимый саксофон из музыкального центра выводил старый фокстрот «My resistance is low». «Обалдеть, — подумал Виктор. — Сцена как по нотам».
Он поставил бокал, встал и подал ей руку; Нина тоже поставила свой и вышла на середину гостиной. Фокс танцевала она легко, привычными движениями, хорошо чувствуя партнера; Виктор даже удивился.
— А говорила, на танцы бегать некогда, — сказал он, когда они вновь устроились на диване.
