Он повернулся на бок и приоткрыл один глаз. Комната была озарена бродвейским светом иллюминации на Сталинском проспекте и в сквере Советском. Нина стояла у одного из высоких окон комнаты, опершись обеими руками на широкий подоконник, слегка согнув левую ногу в колене, и смотрела на улицу, подставляя свою свободно дышащую, не прикрытую ничем фигуру скудным лучам электрических ламп и газосветной рекламы; казалось, будто она позирует для какой-то неведомой картины.
— Проснулся? — Она повернула к нему голову, на лице, черты которого не сумел исказить косо падающий свет, играла задумчивая улыбка. — Спи еще. Я приду. Просто тишина такая…
— Ты там как на картине.
— Может быть… Но у нас такую открыто не выставят. Античные можно, современные почему-то нет…
— Со временем разрешат.
— Может… У тебя под подушкой дамский револьвер.
— Это пугач. От собак. С холостыми.
— Ничего особенного, некоторым осодмильцам дают оружие… Тебе поручали оперативную работу? Можешь не говорить. Тут прошлую неделю на Петровской бандита взяли, он в Рыбинске инкассатора ограбил. Ваши не участвовали?
— Понятия не имею. Знаешь, где я участвовал? Это когда за линией стрельба была и вертолеты летали.
Нина заливисто расхохоталась:
— Ну даешь! Туда осодмильцев на пушечный выстрел не пускали. Слышал — там же ночью немцы с невидимого самолета десант высадили, и они на военный завод прорывались, взорвать хотели.
— С невидимого самолета?
— Ну да, из пластмассы, которая радиоволны не отражает. Про мины в пластмассовом корпусе слышал? А это самолет. Так вот, говорят, они на нем и удрать хотели, но его сбили, а потом в тот же день все разобрали по деталям и в Москву изучать увезли. Неужели тебе не говорили?
— Ну мало ли что говорят…
— Все равно с пугачом не навоюешь. Был бы у тебя автомат…
— С автоматом, значит, нравлюсь, а с пистолетом не нравлюсь?
— С ним ты прямо как из штатовского боевика про двадцатые. Я в Москве на закрытых показах для деятелей искусств видела. Ну ты сам посмотри, похоже — как будто это небоскреб, а там старый Чикаго.
Виктор поднялся, подошел к окну и стал рядом, опустив правую руку на изгиб талии Нины; ее тело упруго подалось легкому нажиму его пальцев.
— Похоже… А такому искусству ты тоже по боевикам выучилась или Камасутру читала?
Его вопрос вновь рассмешил Нину.
— Ну разве этому по книжкам научишься? Просто делаешь так, чтобы обоим было хорошо, и не думаешь… Тоже спросил — «нравлюсь, не нравлюсь»… Хорошо, я на вечер блузку не надела, а то как тебя увидела, так пуговицы сразу бы посыпались. Запалил девушку сразу с четырех сторон…
Она слегка изменила позу, почесав лодыжкой лодыжку.
— Воскресенье уже… Сегодня ты уйдешь, и никто не знает, повторится наша встреча или нет.
— Почему так считаешь?
— А то нет? Так природой заведено. Мужику каждый раз интересна новая, он по природе своей должен как можно больше новых женщин узнать, чтобы род продолжался. А женщина среди вас всегда одного своего ищет. Я своего пока не нашла. Могу тебя удержать. — Она сверкнула из-под ресниц роковым взглядом. — Но не буду. Летай. Ты мне свободный люб.
— Так и выпустишь?
— А что? С иными трудно, они сразу привязываются… И что потом делать? Сердцу ведь не прикажешь… а они потом мучаются… Зачем?.. А ты как-то сразу понял, почувствовал, что это не всерьез, что это кровь играет… и так легко с тобой, словно тоже летаешь… Э-эх…
И она, медленно прогнувшись, опустилась грудью на подоконник; на спине, словно крылья, проступили лопатки. Виктор быстро перехватил ее правую руку и завел за спину.
— Э, ты чего? Ай, щекотно! Ну ты бесстыдник… — последние слова Нина произнесла каким-то восхищенным полушепотом.
Сквозь газовые шторы просвечивало солнце — окна были на южную сторону.
— О-хо-хонюшки! — потянулась Нина, сидя на постели. — Я пошла мыться. Слушай, ты всех так приятно загоняешь? Ладно, молчи.
Она пошла в ванную, откуда вскоре послышался шум льющейся воды и ее голос:
— Вить, а Вить!
— Что случилось?
Нинон выглянула из-за полупрозрачной полихлорвиниловой занавески. По ее распаренному телу стекали струйки горячей воды из душа.
— А как насчет девушке спинку потереть? Только, чур, не щипаться!
— …Ну все. Пока.
Они стояли на лестничной клетке перед открытой дверью лифта.
— Мне еще знаешь, сколько дел сегодня сделать? И выспаться. Я стою, а меня прямо стоя в сон клонит. И откуда ты такой?
Она заглянула ему в глаза.
— Иди. А то еще грустить по тебе начну. А это ни тебе, ни мне ни к чему. Ты вернуться должен.
— Вернуться куда?
— Вернуться куда. И к кому. Я не знаю. Знаю, что должен. Иди. Не забывай свою Нилон-Найлон. Ну иди же. У меня тоже сердце не из нейлона…
— Счастливо тебе, Нина. Я хочу, чтобы у тебя все сложилось.
— Счастливо тебе. И спасибо.
— Тебе спасибо.
— Заходи, будет время. Только по выходным. В будни мне некогда. Все, я пошла.
Закрылась дверца, лифт пошел вниз. Виктор помахал вслед из кабины сквозь стекла двери; Нина послала воздушный поцелуй и скрылась из глаз; на следующем этаже он услышал, как наверху захлопнулась дверь.
«Даже если будет сердце из нейлона, мы научим беспокоиться его…»[16]
