Эта мысль вернула ее к жизни, и Ала засуетилась. Она видела ужасы, творившиеся на Умшлагплац, и не думала, что ее можно чем-либо еще удивить. Но даже она была шокирована, увидев, как эсэсовцы спокойно проходят вдоль рядов кроватей, стреляя в голову каждому, кто был в бреду или не мог ходить. Напуганных пациентов в легких больничных пижамах под дулами автоматов сгоняли к дверям, а за ними несчастных заталкивали в открытые кузова грузовиков. Медсестры и врачи забегали в палаты впереди эсэсовцев, в отчаянии пытаясь спасти своих близких от последнего кошмара. Дрожащими руками они вливали им в рот свои драгоценные дозы цианистого калия. Ала в ужасе смотрела, как плачущий врач не выдержал и обратился к медсестре, попросив дать достаточную дозу цианида его отцу. Ала лучше других знала, что это была величайшая милость. Марек Эдельман говорил об этом так: «Отдать свой яд другому — это действительно героическая жертва… сейчас это самая драгоценная, самая незаменимая вещь»[237]. Яд позволял умереть без мучений.
Ала не могла выносить этого. Но появившаяся накануне идея ее не покидала. Она помчалась в детскую палату, где в залитой ярким светом комнате уже царил хаос, и, обратившись к дежурной медсестре, дала ей краткие инструкции:
В то утро Ала спасла тридцать детей. Но в госпитале погибли сотни людей. После шестого сентября больница гетто перестала существовать, но это уже не имело особого значения. Уничтожен был весь квартал. Восемьдесят пять процентов первоначального населения гетто — 450 979 человек — было депортировано, а те, кто остался, голодали и жили в постоянном страхе[238]. Около 30 000 евреев было отобрано для рабского труда на фабриках гетто. Еще 30 000 — в немалой своей части семьи с маленькими детьми — избежали облав и теперь прятались в руинах, подвалах и на чердаках[239]. Их безжалостно преследовали. На фабрике Вальтера Теббенса в гетто осенью 1942 года среди рабочих оставались Хеня и Нахум Ремба, а также Хеня Коппель, мать малышки Беты, и Ала.
Вскоре туберкулез и голод вновь наполнили бы опустевшие палаты Алы, но к этому моменту госпиталь уже лежал в руинах. У болезни был только один плюс. Пока в гетто продолжалась эпидемия — а как ее могло не быть при таких условиях? — «эпидемический» пропуск Ирены продолжал действовать. А это значило, что Ирена и Ала могли продолжать работать вместе, спасая детей.
Ирена была не единственным человеком в Варшаве, занятым тайными операциями по спасению еврейских детей и их семей. Руководимая ею подпольная сеть была не единственной, с которой Ала напрямую сотрудничала. Вынося детей из гетто, Ала иногда передавала их другой ячейке Сопротивления и женщине по имени Александра Даргелова. К поздней осени 1942 года Александра спасла даже больше жизней, чем Ирена, — более пятисот, и схема, которой она пользовалась, была удивительно схожа со схемой Ирены. Неудивительно, что Александра тоже поддерживала связи с неутомимой Хеленой Радлиньской.
Организация Александры называлась RGO — Rada Glowna Opiekuncza — «Главный опекунский совет», — и подобно Ирене, Александра была социальным работником. С 1940 года RGO функционировала как официальная, санкционированная немцами, гуманитарная организация, занятая заботой о беженцах, военнопленных и оставшихся без крова горожанах. Но к 1941 году в RGO начали действовать подпольщики, и прямо под боком у немцев ее персонал втайне сотрудничал с еврейскими благотворительными фондами и польским правительством в изгнании, обеспечивая финансовую помощь семьям в гетто[240]. К началу 1942 года Александра руководила внутри «Главного опекунского совета» подразделением, которое пошло еще дальше. Они стали прятать еврейских детей в городских приютах под фальшивыми документами[241]. Некоторых из этих детей Ала и Нахум перед тем вырвали с Умшлагплац[242]. Кого-то из них Ала вывезла из гетто в машинах «Скорой помощи», спрятав среди пустых коробок.
