Мальчик был маленьким, очень худым и постоянно нервно озирался по сторонам. С каждой остановкой, куда с шумом подкатывал трамвай, он становился все более беспокойным. Яга и сама уже начала волноваться. Вагон был полон, люди покачивались из стороны в сторону, пока он катился по рельсам вдоль городских улиц, гудя и поскрипывая. Они сидели близко к передней части вагона, и Яга надеялась, что вид из окна отвлечет мальчика. Внезапно он ахнул. Что-то напугало его. Может быть, опутанные колючей проволокой стены гетто. Может быть, его взволновал вид женщины, ведущей за руку своего ребенка. Яга не знала точно. Но мальчик расплакался и — хуже всего — захлебываясь, стал звать маму на идише. Яга похолодела. В вагоне разом наступила тишина. Яга видела потрясенные, направленные на нее взгляды, а затем накатывающий ужас в глазах тех, кто оказался с ней в одном вагоне.
В мыслях Яга принялась лихорадочно искать выход. Вместе с нахлынувшим страхом весь мир сузился до одного-единственного вопроса: «Сдаст ли кто-то их на следующей остановке в руки полиции?» Очень вероятно. Антисемитские настроения в Варшаве все еще были сильны. На улицах хватало вымогателей, только и ждущих такой возможности. Яга чувствовала, как внутри нее поднимается паника. Ей нужно быть храброй, сказала она себе, и действовать быстро. «Я спрятала мой страх, — говорила она, — к себе в карман»[231]. Яга повернулась к водителю. Ей нужно было сойти.
Посреди этого хаоса раздался громкий голос водителя: «Все на выход! Вагон сломался, мы возвращаемся в депо!» Он открыл двери и резко махнул всем рукой, показывая выходить. Народ тут же рассеялся. Яга собрала свои вещи, взяла ребенка за руку, собираясь выйти на улицу и попытать счастья. Шансов, впрочем, было немного. Водитель покачал головой: «Нет. Ты остаешься». Он жестом показал ей сесть, и она без слов подчинилась. Затем он медленно повел вагон вперед. «Куда вы меня везете?»[232]. Они ехали довольно долго, пока не достигли местечка, окруженного домами с маленькими садиками и тихими улицами. Безымянный водитель остановил вагон.
Позднее Ирена скажет о том лете 1942 года: «То, что происходило, было настолько ужасно, насколько вообще могло быть[233]. Трагическое лето того года было настоящим адом. Шли постоянные облавы на обычных прохожих. Число трупов на улицах множилось из-за тифа и голода. Вдобавок ко всему любого, абсолютно невинного человека могли в любой момент застрелить без малейшей причины». Но мир по другую сторону стены об этом, по большей степени, ничего не знал. Варшавские евреи и помогавшие им поляки понимали, что единственное, на что они могут по-настоящему надеяться, так это на помощь из-за границы, и были отчаянно настроены убедить англичан и американцев оказать им ее.
На той же неделе в Варшаву прибыл агент под конспиративным именем Витольд, посланный сочувствующей польской группой Сопротивления. Он собирался встретиться с другом Алы и Нахума Мареком Эдельманом, а также с одним из его важных соратников, известным еврейским адвокатом, доктором Леоном Фейнером. Вместе с Мареком Эдельманом Фейнер был одним из руководителей «Еврейской боевой организации», выросшей летом 1942 года из молодежных кружков в гетто. Еще одним ее лидером был старый знакомый Ирены и Яна Добрачинского, доктор Адольф Берман.
Миссия Витольда заключалась в осмотре гетто. Оттуда агент подполья переправился бы в лагерь смерти Белжец, а затем пересек оккупированную Европу, чтобы сообщить польскому премьер-министру в изгнании и союзникам в Англии о зверствах, творимых в отношении еврейского народа. Если этого окажется недостаточно, он отправится в Соединенные Штаты и лично сообщит американскому президенту об ужасах, свидетелем которых стал. Звали агента Ян Карский. Кроме всего прочего, ему предстояло встретиться с храброй молодой полячкой, имени которой он так никогда и не узнал. Звали ее Ирена Сендлер.
