По словам Сережи выходило, что для того, чтобы путешествовать, совсем не обязательно иметь железнодорожный билет, надо уметь разговаривать с проводниками, контролерами и быть в хороших отношениях с пассажирами. Пищу и всякие там продовольственные карточки тоже иметь не обязательно. В пути всегда накормят не какой-нибудь ячменной кашей, а консервами «Второй фронт»: свиной тушенкой и беконом.
Как рассказывал Слава, и в вагонах и на станциях Сережа подходил к военным, пристально разглядывал их, просил помочь разыскать отца.
Сам же Сережа с неохотой рассказывал о своем далеком путешествии. Вечером он подозвал меня, вытащил из-за пазухи что-то завернутое в тряпочку, развязал узелок и торжествующе спросил:
— Видал?
Передо мной был самый обыкновенный карманный фонарик. Но, признаться, тогда я ему очень обрадовался.
Ты думаешь, это что? — спросил Сережа.
— Ну, фонарик.
Он посмотрел на меня с презрением:
— Сам ты фонарик! Это не фонарик, а прожектор. Слыхал? Если появится над нашим детдомом какой-нибудь «Мессершмитт», мы будем этим прожектором фашистов сбивать. Ты только посмотри, как он светит!
И Сережа нажал кнопку. Нажал раз, другой, «прожектор» не загорелся. Тогда Сережа начал подкручивать лампочку, а потом вывернул ее и посмотрел на свет.
— Все в порядке, сейчас засветит.
Но и это не помогло. Тогда он вытащил батарейку, начал ощупывать ее руками; высунул язык и лизнул батарейку. Но, как ни старался, ничего у него не получилось.
К великой досаде, Сереже не удалось показать мне «прожектор» в действии. Батарейка отслужила свой срок. Сережа так огорчился, что я уже подумал, не отправится ли он второй раз в Москву за новой батарейкой.
Он удивил меня в первое же утро. Я проснулся, смотрю — Сережина кровать опять пуста, а его не видно. Оказывается, он переселился под койку и там, на полу, проспал всю ночь. А когда я не захотел последовать его примеру, он посмотрел на меня с сожалением и сказал:
— Ты, Гена, жизни не знаешь!
В воскресный день мы навестили старого бочара.
Василий Кузьмич жил один в небольшом домике в два окошка на улицу. Одно окно наполовину было забито фанерой. Снаружи домик выглядел таким же седым, как и его хозяин. Зато распахнутые рыжие ставни на крючках были добротны и внушительны.
Мы взошли на крыльцо и постучали, а дверь оказалась незапертой. В сенях стояли развалившаяся бочка и новая кадка; валялись деревянные и железные обручи, дощечки, прутья. Один из них Сережа сразу же облюбовал для лука.
В горнице над неприбранной кроватью висели молотки, рубанок, пила и внушительный циркуль. Напротив, прислоненная к простенку, стояла доска с приклеенной картой. Василий Кузьмич отмечал на ней все города, освобожденные от фашистов.
В углу лежала огромная тыква.
Мы сделали несколько осторожных шагов, стараясь ничего не свалить, не зацепить. Все пахло здесь щепой, стружкой и табачком.
— Здорово, дедушка! — закричал Сережа, вы сунувшись в окно, выходившее во двор.
Василий Кузьмич копал картошку на огороде. Он вошел с лопатой в руке, тяжело дыша. Схватил Сережу за рукав и несколько раз повернул его. Достал с полки очки в железной оправе и, придерживая их рукой, внимательно оглядел Сережу. По-видимому, остался доволен своим осмотром, подставил нам табуретки, велел сесть. И сам сел.
— Опять спаровались, дружки! Вас-то и не ждал. Думал, другие ребятки пожаловали. Как металлический лом собирать — прямо ко мне. Прошлый раз я им ржавую самоварную трубу приготовил, а они с собой и тупой топор прихватили.
Сережа достал из кармана что-то завернутое в тряпочку. Только подумал я о фонарике, как он не спеша развернул тряпочку и протянул Василию Кузьмичу пачку махорки.
Тот принял подарок, скрутил козью ножку, насыпал в нее щепотку, щелкнул зажигалкой и задымил.
— Расскажи, где побывал.
— В Москве, на бульварах, огромные колбасы лежат, аэростатами называются.
— А еще что видел?
— Там дома все разрисованы. Я Москву пешком обошел, пять дней и пять ночей шел. На лестницах- чудесницах в метро ездил; одни спускаются, другие поднимаются. Я даже на лестнице знакомого встретил, которого в Сталинграде видел, только я вниз ехал, а он наверх. Там, в метро, не поймешь, когда ночь, когда день. Я на этих лестницах пять суток ездил, — рассказывал Сережа. — Милиционеры в метро все в юбках. Одна меня заметила и поманила конфеткой. А я и от нее убежал.
— И затепло вернулся, — перебил Сережу Василий Кузьмич.
Мы в тот день Василию Кузьмичу мешок картошки накопали и вместе с ним целый чугунок съели.
Вскоре еще одно событие потрясло весь городок, а у нас, детдомовцев, стало много, много новых друзей.
К нам с фронта прибыла гвардейская часть набраться сил перед новыми боями.
В городке сразу стало тесно. И на улицах и во дворах стояли машины, выкрашенные в зеленый цвет, обтянутые брезентом, и широкие сильные грузовики. Таких я раньше не видел.
Все мы разглядывали боевые награды гвардейцев, взбирались к ним на колени, чтобы потрогать ордена.
Гвардейцы стали шефами детдома. Они привезли нам целую машину с куклами и кухонной игрушечной посудой.
