— Неужели ты думаешь обмануть Каи-Куму лживыми словами, проклятый европеец? Тебе не удастся это: глаза Каи-Куму умеют читать в сердцах людей.
И, указывая пальцем на Элен, он добавил:
— Это твоя жена!
— Нет, моя! — вскричал Кара-Тете.
И, растолкав пленников, дикарь опустил тяжёлую руку на плечо Элен.
Бедная женщина смертельно побледнела.
— Эдуард! — отчаянно вскрикнула она.
Гленарван, не говоря ни слова, поднял руку. Раздался выстрел. Кара-Тете пал мёртвым.
При звуке выстрела толпа туземцев высыпала из хижин. Площадка мгновенно заполнилась рычащей толпой. Сотня рук поднялась над головами несчастных пленников. У Гленарвана выхватили револьвер.
Каи-Куму бросил странный взгляд на Гленарвана. Затем, прикрыв его своим телом, он простёр руки над толпой, готовой броситься на европейцев и растерзать их, и произнёс громовым голосом одно слово:
— Табу!
При этом слове вся толпа замерла как вкопанная, точно дикарей поразила какая-то незримая сила.
Через несколько минут пленников отвели обратно в храм, служивший им тюрьмой.
Но Роберта Гранта и Жака Паганеля не оказалось среди них.
Каи-Куму, как это часто бывает в Новой Зеландии, одновременно был вождём и жрецом своего племени. В качестве жреца он имел право налагать табу — запрет на людей и вещи.
Табу — это прежде всего запрещение прикасаться к определённым вещам, людям, местам и т. д. Этот религиозный закон свято чтится всеми полинезийскими племенами. По маорийским верованиям, разгневанное божество карает немедленно смертью человека, святотатственно нарушившего наложенное на кого-нибудь или на что-нибудь табу. И маорийцы хорошо знают, что если бы бог замедлил опустить на голову ослушника свою карающую длань, ему на помощь поспешат прийти жрецы. Табу налагается иногда вождями из политических соображений, но чаще связывается с бытовым укладом частной жизни. Туземец объявляется табу, когда он стрижёт себе волосы, когда он только что подвергся татуировке, когда он сколачивает себе пирогу или строит дом, когда он опасно заболевает и, наконец, после смерти. Когда неумеренная ловля рыбы грозит опустошить реку, на неё накладывается табу. Если вождь или жрец любят только молодой картофель, на молодые побеги растения распространяется охранительное табу. Вождю хочется уединяться в своём доме — он объявляет его табу; вождю выгодно иметь монополию в сношениях с прибывшим иностранным кораблём — этот корабль становится табу; нужно изолировать европейца-продавца, чем-нибудь не угодившего вождю, — снова на сцену появляется табу. В этих случаях табу дикарей напоминает старинное вето королей.
Есть ещё одна разновидность табу, накладываемая не на предмет или животное, а на человека. Мстительный жрец, недовольный каким-нибудь дикарём, может наложить на его пищу табу. К табу, как известно, нельзя прикасаться безнаказанно руками. Если несчастный богат, он может заставить своих слуг класть ему в рот пищу, к которой не должны прикасаться его руки. Если он беден, ему остаётся ползать по земле, как пресмыкающемуся, захватывая пищу ртом. Табу делает его животным.
Этот своеобразный обычай регулирует и вмешивается во всё, даже мельчайшие, проявления жизни. Табу обладает силой закона.
Больше того, табу — это целый свод законов, незыблемых и неоспоримых, опекающих каждое движение дикаря.
Табу, наложенное на пленников-европейцев, было произвольным. Но тем не менее несколько дикарей из нападающих мгновенно превратились в защитников пленных, как только Каи-Куму произнёс заветное слово.
Однако Гленарван не обольщал себя надеждами насчёт дальнейшей своей судьбы. Он понимал, что поплатится жизныо за убийство вождя. Но смерть, с точки зрения дикарей, только преждевременный конец пытки. Поэтому Гленарван готовился к мучительному искуплению своей вины перед дикарями. Но он ни на секунду не пожалел о том, что убил Кара-Тете. Кроме того, он надеялся, что гнев Каи-Куму обрушится только на него одного.
Можно себе представить, какую ночь провели заключённые европейцы! Никакие слова не могут описать их страдания и тоску. Бедные Роберт и Паганель исчезли. Участь их не внушала сомнений. Они сделались первыми жертвами ярости туземцев. Никто из пленников не верил в то, что они спаслись, даже Мак-Набс, самый спокойный из всех. Джон Мангльс видел безутешное горе разлучённой с братом Мэри Грант и сходил с ума от сознания своего бессилия. Гленарван не переставал думать о просьбе Элен не отдавать её живой в руки дикарей. Хватит ли у него мужества исполнить эту страшную просьбу?
О том же думал и Джон Мангльс, и сердце его обливалось кровью.
«Какое право я имею лишить жизни Мэри?» — беспрестанно спрашивал он себя.
О побеге нечего было и думать. Десять вооружённых до зубов воинов стояли на карауле у двери храма.
