Наступило утро 13 февраля. Туземцы не пытались вступить в общение с европейцами, на которых было наложено табу. В храме лежали запасы пищи, но несчастные почти не прикоснулись к ней. Горе убивало голод. День прошёл, не принёсши ни малейшей перемены. Очевидно, час погребения убитого вождя должен был стать часом начала пыток.
Гленарван понимал, что ни о каком обмене пленными теперь не может быть и речи. Но майор хранил ещё на этот счёт слабую надежду.
— Как знать, — говорил он Гленарвану. — Может быть Каи-Куму не только не гневается на вас за убийство своего соперника, но даже благодарен вам в душе.
Но эти слова Мак-Набса не убеждали Гленарвана, и он не обольщал себя несбыточными надеждами. Следующий день, 14 февраля, прошёл также без перемен.
Отсрочка казни пленников имела своё объяснение.
Маорийиы веруют в то, что душа не покидает тела мертвеца первые трое суток после смерти. Поэтому в течение этого времени, тело не предаётся погребению. Этот обычай был соблюден и в отношении Кара-Тете. До 15 февраля площадка форта оставалась пустынной. Джон Мангльс часто взбирался на плечи к Вильсону и наблюдал за тем, что творится в форте. Туземцы не выходили из своих хижин, и только часовые, бдительно охранявшие пленных, сменялись у ворот храма.
Но на третий день на площадку па из всех хижин высыпали люди. Мужчины, женщины, дети — много сотен угрюмых и молчаливых маорийцев собралось перед хижиной вождя.
Каи-Куму, окружённый виднейшими воинами племени, проследовал к небольшому возвышению в центре площадки. Толпа туземцев окружила это возвышение плотным кольцом. Все хранили сосредоточенное молчание.
По знаку Каи-Куму один воин отделился от толпы и направился к храму.
— Помни! — сказала Элен мужу.
Гленарван прижал её к сердцу. В эту минуту Мэри Грант подошла к Джону Мангльсу.
— Мистер и миссис Гленарван, — сказала она, — считают, что если муж может убить свою жену, чтобы спасти её от мук и позора, то жених может оказать ту же услугу своей невесте. Джон, в эту роковую минуту я смело спрашиваю вас: разве вы не называете меня в душе своей невестой? Могу ли я надеяться, дорогой Джон, что вы сделаете для меня то же, что Гленарван сделает для Элен?
— Мэри! — отчаянно вскрикнул молодой человек. — Дорогая Мэри…
Он не смог ответить ей. Дверь храма открылась, и воин знаком приказал пленникам следовать за собой. Женщины были покорны судьбе. Мужчины скрывали свой ужас и сверхъестественным усилием воли придали себе бодрый вид.
Пленников подвели к возвышению, на котором стоял Каи-Куму.
Суд начался.
— Ты убил Кара-Тете! — сказал новозеландский вождь Гленарвану.
— Да, я убил его, — спокойно ответил тот.
— Завтра на рассвете ты умрёшь!
— Я один? — спросил Гленарван, сердце которого радостно забилось.
— Ах, если бы Тогонга не был в плену! — вздохнул Каи-Куму, свирепо глядя на европейцев.
В это время какое-то движение произошло в рядах дикарей. Гленарван оглянулся. Толпа расступилась, и из неё выступил воин в полном вооружении. Он был весь покрыт пылью. С лица его стекали крупные капли пота.
Каи-Куму, завидев его, тотчас же обратился к нему с вопросом по-английски, очевидно желая быть понятым пленниками.
— Ты пришёл из стана пакеков?
— Да, — ответил маориец.
— Ты видел Тогонгу?
— Видел.
— Он жив?
— Он умер! Англичане расстреляли его.
Судьба спутников Гленарвана была решена. Каи-Куму вскричал:
— Вы все умрёте завтра на рассвете!
Итак, одинаковая участь ожидала всех несчастных путешественников. После того как был объявлен приговор, пленников не отвели в храм. Они должны были присутствовать при погребении вождя и при всех кровавых обрядах, сопровождающих это погребение. Караул из нескольких воинов отвёл их к подножью огромного дерева и там остановился, не спуска с них глаз. Остальные маорийцы, разыгрывая обрядовую печаль, казалось, забыли об их существовании.
Прошло трое суток после смерти Кара-Тете. Душа покойника уже окончательно рассталась с земной оболочкой. Погре бальный обряд начался.
Тело Кара-Тете было принесено на носилках и уложено на возвышение посреди площади. Умерший вождь был облачён в великолепные одежды и укутан в широкий плащ. Голову его украшал венок из зелёных листьев, в которые был воткнут роскошный плюмаж. Лицо, руки и грудь его лоснились от жира. На них не было заметно никаких следов тления.
