— Это возмутительно, майор! — воскликнул учёный. — Вот если бы я был с Ноем, я заставил бы его забрать всех мегатериев, птеродактилей и прочих допотопных животных, которые, к сожалению, теперь вывелись… Нет, Ной вёл себя отвратительно, — закончил Паганель, — и до скончания веков учёные будут проклинать его!
Свидетели спора Паганеля с майором не могли удержаться от хохота, слушая, как два друга ругают Ноя. Майор, никогда и ни с кем не ссорившийся, постоянно спорил с Паганелем. Очевидно, учёный обладал особым даром выводить невозмутимого шотландца из равновесия. Гленарван, как всегда, вмешался в спор и сказал:
— Нам придётся примириться с отсутствием диких зверей на этом дереве, независимо от того, желательно ли с научной или общечеловеческой точки зрения их существование. Кстати сказать, Паганель и не вправе был надеяться встретить их в этом воздушном лесу.
— Почему не вправе? — спросил Паганель.
— Дикие звери на дереве? — воскликнул Том Аустин.
— Сколько угодно! Американский «тигр» — ягуар, когда на него слишком наседают охотники, находит пристанище на деревьях. Нет ничего невозможного в том, что один из этих зверей, застигнутый наводнением, укрылся на омбу.
— Надеюсь, вы всё-таки не встретились с ним? — спросил майор.
— Нет, — ответил учёный, — хотя мы осмотрели весь лес! И это очень досадно! Подумайте, какая великолепная была бы охота! Это свирепый хищник — ягуар! Одним ударом лапы он перебивает хребет самой сильной лошади! Однажды попробовав человеческое мясо, он всегда уж стремится к этому лакомству. Больше всего на свете он любит мясо индейцев, потом негров, потом мулатов и, наконец, белокожих.
— Я счастлив, что моя очередь четвёртая! — заметил Мак-Набс.
— Нечего радоваться, — возразил учёный, — это доказывает только, что вы безвкусны.
И он скорчил презрительную мину.
— А я счастлив, что безвкусен! — продолжал дразнить учёного Мак-Набс.
— Да это просто унизительно! — воскликнул Паганель. — Белокожие провозглашают себя избранной расой, а лакомки ягуары отводят им только четвёртое, последнее место!
— Как бы там ни было, дорогой Паганель, — снова вмешался Гленарван, — но ввиду того, что здесь, на омбу, нет ни индейцев, ни негров, ни мулатов, я бесконечно рад отсутствию дорогих вашему сердцу ягуаров! Наше положение и без того не особенно завидное…
— Как так незавидное? — вскричал Паганель, пользуясь случаем дать разговору другое направление. — Вы жалуетесь на свою участь, Гленарван?
— Конечно, — ответил тот. — Неужели вы не испытываете неудобств от этого птичьего образа жизни?
— Никогда я не чувствовал себя лучше, даже в своём собственном кабинете. Мы живём, как птички: прыгаем с ветки на ветку, поём. Я прихожу к заключению, что люди всегда должны жить на деревьях.
— Им не хватает только крыльев, — сказал майор.
— Они сделают их когда-нибудь!
— А в ожидании этого, — сказал Гленарван, — позвольте мне, дорогой друг, предпочесть песок на аллеях парка, палубу судна или паркет комнат этому воздушному жилищу.
— Гленарван! — важно сказал Паганель. — Надо научиться не роптать на обстоятельства. Если они складываются благоприятно — тем лучше! Если неудачно — не следует обращать на это внимания. Я вижу, что вы слишком сожалеете об удобствах Малькольм-Кэстля!
— Нет, но…
— По крайней мере, в одном я совершенно уверен, — поспешил добавить Паганель, чтобы завербовать себе хотя бы одного сторонника, — это в том, что Роберт доволен своей участью!
— Разумеется, господин Паганель! — весело воскликнул мальчик.
— Это свойственно его возрасту, — ответил Гленарван.
— И моему тоже, — сказал учёный. — Чем меньше удобств, тем меньше и потребность в них. Чем меньше потребностей, тем доступней счастье.
— Ого! — сказал майор. — Паганель начинает ратовать против богатства!
— Не пугайтесь, Мак-Набс! — ответил учёный. — Но если хотите, я расскажу вам одну арабскую сказку. Она подходит к случаю.
— Пожалуйста, расскажите, господин Паганель, — попросил Роберт.
— А какая мораль вашей сказки? — спросил майор.
— Такая же, как и у всех других сказок, мой храбрый майор.
— Ну что же, Шехерезада, расскажите нам вашу сказку, — сказал майор.
