Дети крови и костей полностью

Каэя толкает торговца к стене и, обыскав его, швыряет мне связку ключей. Я пробую открыть сейф каждым из них. Как смеет он лгать мне? Наконец нахожу нужный ключ и распахиваю сейф в надежде найти важную улику. Так и есть: я вижу блеск венца Амари, и дыхание спирает.

Я возвращаюсь в те времена, когда мы были детьми. Когда она впервые надела его. Когда я ее ранил…

Я прячусь в шторах королевской больницы, пытаясь сдержать слезы, наблюдаю за тем, как наш врач осматривает Амари, обнажив ее спину. Желудок сводит, когда я вижу рану от меча. Кровоточащий сырой рубец змеится по спине сестры. С каждой секундой крови все больше.

Я хнычу, уткнувшись в штору, вздрагивая всякий раз, как она рыдает от уколов врача.

Прости, хочется закричать мне. Обещаю, я никогда больше не сделаю тебе больно!

Но слова застревают внутри.

Она лежит на кровати, крича и умоляя прекратить эти муки.

Через несколько часов она замолкает, истерзанная настолько, что не может говорить. Амари стонет, а ее служанка, Бинта, забирается к ней в кровать и говорит что-то, отчего сестра слабо улыбается.

Я слушаю и внимательно наблюдаю. Бинта утешает Амари, как не смог бы ни один из нас. Мелодичным голосом она поет ей колыбельную, и когда сестра засыпает, служанка берет старую корону матери и надевает ее на Амари…

Амари всегда носила ее – единственная схватка с матерью, которую она выиграла. Только гориллион мог бы сорвать эту корону у нее с головы. Если она здесь, значит, моя сестра мертва.

Я отталкиваю Каэю и приставляю клинок к горлу торговца.

– Инан… – начинает адмирал, но я отмахиваюсь от нее. Сейчас не время для званий и осторожности.

– Откуда она у тебя?

– Девушка продала мне ее, – хрипит торговец. – Вчера!

Я хватаю пергамент:

– Она?

– Нет, – мужчина трясет головой. – Она была здесь, а с ней другая девушка. Меднокожая, с ясными глазами, такими как у вас.

Амари.

Значит, она все еще жива.

– Что они купили? – вмешивается Каэя.

– Меч… Пару фляжек. Похоже, они собирались в путь, обычно это берут, когда отправляются в джунгли.

Глаза Каэи расширяются. Она вырывает у меня пергамент:

– Должно быть, они идут в храм. В Шандомбль.

– Сколько до него?

– День езды, но…

– Выдвигаемся. – Я хватаю корону и иду к двери. – Если ехать быстро, мы нагоним их.

– Подожди, – останавливает меня Каэя. – Как быть с ним?

– Пожалуйста, – дрожит торговец, – я не знал, что ее украли! Я вовремя плачу налоги. Я верен королю!

Я медлю, глядя на это ничтожество.

Я знаю, что должен сказать.

Знаю, что сделал бы отец.

– Инан, – повторяет Каэя. Она кладет руку на меч в ожидании моего приказа. Нельзя показывать слабость. Долг превыше всего.

– Пожалуйста! – умоляет торговец, видя мои колебания. – Заберите мой фургон. Возьмите все, что у меня есть…

– Он слишком много знает, – говорит Каэя.

– Просто держись, – шепчу я себе. Кровь стучит в висках. Перед глазами мелькают обгорелые трупы на улицах Илорин, обугленная плоть, плачущие дети…

Сделай это, уговариваю я себя. Королевство важнее одной жизни.

Но слишком много крови уже пролито по моей вине… Прежде чем я успеваю что-то сказать, торговец бежит к выходу. Одной рукой он хватается за дверь…

Алые брызги разлетаются в воздухе. Кровь хлещет на мой нагрудник. Торговец падает на пол с ножом Каэи, торчащим у него из затылка. Судорожно вздохнув, он замирает. Каэя смотрит на меня, а затем наклоняется и вытаскивает нож из раны, так легко, словно срывает в саду розу.

– Не надо жалеть тех, кто стоит у тебя на пути, Инан. – Адмирал перешагивает через труп, вытирая лезвие. – Особенно тех, кто слишком много знает.

Туман, наполняющий сознание, рассеивается. Я медленно прихожу в себя. Передо мной всплывают образы прошлого и настоящего. На мгновение я вижу серебряные глаза Бинты.

Когда галлюцинации прекращаются, различаю огонек свечи, отбрасывающий тень на неровную стену. От движения крысы разбегаются у меня из-под ног. Я отшатываюсь назад и понимаю, что связана вместе с Тзайном и Зели одной крепкой веревкой.

– Ребята! – Зели шевелится у меня за спиной, ее голос едва слышен. Она дергается, стараясь освободиться, но, несмотря на все старания, веревка не поддается.