— Доброго дня, Ваше Императорское Величество, — сипло произнесла осьминожиха и, накинув шаль на голову, поспешила следом. Голос, видимо, охрип оттого, что кричать до этого ей пришлось долго. А подойти к обрыву мешал извечный страх почти всех морских перед высотой.
За воротами ветер был куда тише. Морана огляделась, ожидая увидеть если не Верховного шисаи с женой, то хотя бы их детей. Но внутренний двор был совершенно пуст. Тонкий слой мелкого песка порывами ветра швыряло по полигону, то обнажая, то полностью скрывая черные полосы, оставленные священным огнем. Манекены были новыми, даже не покалеченными, их только трепало и кренило, но не более того. Два длинных здания, увитых девичьим виноградом, тянулись от ворот, создавая проход к храму. Между ними вела тропа из черных камушков. Она разветвлялась, одна широкая доходила до самых дверей кошачьего храма, вторая, поуже, вела к полуоткрытой комнате одного из зданий, с широкой глубокой ванной. Ее никогда не использовали, и девичий виноград оплел ее целиком, а летом и осенью нельзя было и догадаться, что там что-то есть.
— Как Нойко? — императрица остановилась у проема и, опершись на него плечом, увела крылья, будто пряча их. Воткнула факел в землю рядом, сложила руки на груди и тяжело вздохнула.
— Хорошо, — выдохнула Морана, вставая перед ней.
Люция махнула рукой, призывая продолжить ответ:
— Чем живет мой сын? Как себя чувствует? Тревожит ли его что-нибудь? Хочет ли он чего-нибудь? — она внимательно смотрела осьминожихе в глаза.
— Он был не очень здоров, когда пришел ко мне, но лекарств госпожи Химари и ваших подарков в виде Конфитеора оказалось достаточно, сейчас все хорошо, — кивнула Морана, деликатно не уточняя, что Конфитеора было с избытком, наверняка Изабель прекрасно это знала.
— Я видела его сегодня в море, — Люцифера перевела взгляд на ворота, скрывающие за собой вид на безбрежный океан.
— Да, он очень любит плавать, — осьминожиха качнула головой, прикидывая, стоит ли упоминать, что он пытался плавать самостоятельно, но не сумел. — Ему здесь нравится, он хотел бы остаться. Если вы не против, Ваше Императорское Величество, — поклонилась она, раскрыв щупальца в легком книксене.
Люция поморщилась и тяжело выдохнула. Она была против, но не хотела пока давить на него, опасаясь сделать только хуже.
— Остаться, говоришь? И что он будет здесь делать? Грести веслами от скалы к скале? — фыркнула она и передернула плечами. — Или заведовать борделем, как ты?
— Прошу прощения, но у меня не…
— Бордель, Морана. Дом с осьминожьими путанами, хоть как ты это назови, — махнула рукой императрица.
— Мое заведение…
— Твое «заведение» лишило тебя титула вассала и всех привилегий, — перебила ее Люция снова.
— Вы были против моего смещения, Изабель, — Морана выпрямилась и с тревогой глянула императрице в глаза.
— Понимаешь, о чем я? Нет у меня наследника, кроме него. Некому больше становиться императором. Некому. А если святейший херувим будет заниматься тем, что и вассалу не простили, совет взбунтуется, — цокнула императрица. — Он должен быть безупречен.
— А не плавать по морю с Луаной, которую в городе знает каждый, — протянула Морана и тяжело вздохнула. Полноватые щупальца опустились на землю, словно ей тяжело стало их держать.
— Дело не в твоей дочери, а в том, что он будущий император, он должен соответствовать.
— А если, — черные щупальца покрылись хаотичными алыми пятнами, — если, — Морана сжала кулаки, — если, — и выпалила на одном дыхании, — а если он не хочет быть императором?!
Люцифера вскинула брови и, помедлив, опустила руки.
— Да как будто я хотела. Как будто меня кто-то спрашивал. Как будто мне давали выбор, — отчеканила она и положила руку на диадему. — Это не вассалом быть, от этого нельзя отказаться ради какого-то борделя.
— Но это ведь вы его мать! Я родила, вы — воспитали! Нет?! — вспыхнула Морана, и щупальца вмиг окрасились алым целиком. — Но почему тогда я хочу, чтобы мой мальчик был счастлив, а вы — нет?
Люция, опешив, удивленно посмотрела на нее. Морана продолжала.
— Если вы понимаете и знаете, как тяжела ноша херувима; если вы сами на своей шкуре испытали эту несвободу, то как вы можете желать ему того же? — говорила шепотом, всерьез опасаясь гнева императрицы, уж смотрела она слишком хищно.
— Да, конечно, пусть будет счастлив один маленький крылатый осьминожик, а после моей смерти гори оно лиловым пламенем — нет больше херувимов, — прошипела сквозь зубы Люцифера.
— Может, Самсавеил услышит молитвы, и будет еще херувим, — взяв себя в руки, отозвалась Морана. Щупальца начали бледнеть.
— Не будет, — мотнула головой императрица. — Хоть сутками ему молись.
— И потому, что вы — последняя четырехкрылая императрица, вы заберете у сына мечту? — прошептала Морана, опуская голову. Грустно вздохнула, обняла себя за плечи.
— Императорам мечты не доступны, — горько прошептала Люцифера.
