— Нет, — Алиса мотнула головой снова. — И по общению с Кирой я не думаю, что и она вас подозревает.
Изабель удовлетворенно кивнула.
— Тогда пусть все так и остается.
***
Раун опасливо вертел в руках трубочку письма, только что доставленную соколом. Все та же надпись «Тебе и огню» всегда сопровождавшая эти письма с моря, отчего-то теперь вызывала слишком много подозрений.
Таких писем Императрица получала порядка семи в год. И не то что бы отправитель был не известен — верховная шисаи кошачьих храмов, Химари, присылала не только письма соколиной почтой. Но только сейчас эта вечная формулировка «Тебе и огню» казалась по меньшей мере странной.
Как минимум потому, что писала весьма опасная убийца, внезапно помилованная, и то — неофициально. Отчасти потому, что письма ее Изабель читала вдумчивее остальных и сразу же писала ответ, как будто в этом была какая-то особенная важность. И как будто даже сакральность — все это было под секретом, доступ к которому имел разве что Лион, периодически присоединявшийся к переписке.
Как максимум потому, что, сколько Раун помнил Изабель, а правила она с самого его детства, эту самую Химари она ненавидела до одури. Этой же самой Химари она мстила и готова была стереть ее и всех кошек в порошок.
А теперь — эти странные письма, даже на обертке которых к Изабель шисаи обращалась на «ты». Кошачья наглость? Самоуверенность? Хамство? Шутка?
Раун осторожно поддел край письма, отклеивая. Если сделать все незаметно, Изабель и не узнает.
Она не заметит, как он предал ее. Не заметит, что он сунул нос туда, куда ему была запрещено. Не заметит, что он что-то узнал, что-то понял. Она ничего не заметит.
Но будет знать он. И помнить, что предал, когда она рассчитывала на него и понимание и принятие ее тайн.
Забавно.
Раун осторожно пригладил край обратно. Ничего не изменилось, будто так и было. «Тебе и огню». И никому больше.
— Изабель одна? — окликнул он охотниц, охранявших вход в тронный зал, и поспешил к ним.
— Только что генерал ушла, — переглянулись девушки и посторонились, пропуская фактотума.
Раун постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.
— Вам письмо, — сказал он, закрывая дверь за спиной и оглядываясь.
На троне императрицы не было. Бумаги так и лежали стопкой на полу. Окно и подоконник были пусты, хотя наблюдать через него за охотницами Изабель очень любила.
— Изабель, — позвал он ее, недоуменно рассматривая каждый угол. Широкие колонны мешали обзору более чем.
— От кого на этот раз? — послышалось из ниоткуда.
Раун повертел головой, пытаясь понять, где же она.
— Сзади.
Развернулся к дверям. Изабель сидела в углу, для удобства подложив нижние крылья под себя. Вертела в руках диадему и внимательно ее рассматривала, водя пальцем по глубокой царапине, оставленной Химари когда-то очень давно.
— «Тебе и огню», — спохватившись, отозвался Раун и подошел к императрице, протягивая сверток.
Изабель, едва не подскочив, забрала из его рук письмо, быстро развернула и пробежала глазами.
— Зови Лиона, срочно. Принеси комплект моей формы, — резко сказала она и скомкала письмо в кулаке.
Раун бегло кивнул, поклонившись, и выбежал из тронного зала.
***
Когда Лион вошел в тронный зал, Изабель уже зашнуровывала сапоги, уперев ногу в подлокотник. Траурное платье валялось у колонны кринолином наружу, остальные вещи лежали абы как на самом троне.
— Раун сказал, что дело срочное, — недоуменно произнес Лион, подбегая ближе.
Императрица только указала рукой на измятую записку на полу и принялась за другую ногу.
— О, госпожа Химари, — хмыкнул император и, подняв, развернул письмо.
В отличие от прошлых писем, это не начиналось с детей Химари. На удивление не было ни одного упоминания Торы, что само по себе уже было странным.
Письмо начиналось с охоты. Какого-то звериного счастья и азарта хищной кошки. Убитой дичи. Которую на обратном к храму пути Химари оставила истощенному крылатому мальчишке, побоявшись, что охотиться самостоятельно он не способен. Она сетовала на то, что и разделка дичи далась тому не так-то просто, всерьез переживая за его самочувствие.
Но больше всего Химари тревожили лихорадочные сны цесаревича и странный мешочек, который он прижимал к груди во сне. Отбирать не решилась, боясь разбудить. Мало ли, как отреагирует он, увидев перед собой львицу, в любопытстве обнюхивающую что-то важное и значимое для него. Но особенно тревожило то, что в сонной лихорадке Нойко повторял имя Люциферы и звал ее мамой.
Химари прямо спрашивала, что рассказала мальчишке Бель, и как вообще он очутился кумо знает где.
К тому же, она выказывала опасения, что мальчику нужно лечение и хоть какой-то уход — даже «святые херувимы» болеют. Но если данная мера воспитательная — то это далеко зашло. С его лихорадкой он едва ли протянет до летнего празднования в округе Осьминогов, и то, если подсобить. Она обещала случайно навести цесаревича на нужные травы, большинство из которых еще не успели даже вырасти, и схроны животных, но запасы зверей к весне практически опустошены. Что до еды и воды, то с этим проблемы быть не должно было.
