Карин Френцель отступила назад, прижимая к груди капающий пакет, который она себе раздобыла. Толпа напирала. Эта женщина что-то унесла из машины, господин инспектор. Эта капающая штука не имеет названия, а если имеет, то такое страшное, что поверить на слово ему можно лишь после строжайшей проверки. Машина скоро снова сможет гоняться с другими наперегонки, а у её нетерпеливого водителя, как видно, не было времени стоять здесь бесконечно, так что его стоянка была сокращена. Толпа рассеялась, как сено, поднялся ветер, ломит глаза, нарушает слова, деревья из земли выворачивает, их корни еле держатся за почву кончиками пальцев, и этот язык ещё называется нашим домом! Эй, да он мечет огонь из-под своего лошадиного капота, чего наш дом не стал бы делать. Хоть и говорят о стихиях, что они элементарны, но вот огонь, например, очень непрост. Он проглатывает всё и не давится. Огонь встречается часто, на мой взгляд, любой его видел, но всё, что в нём исчезает, становится скрытым навеки. Итак, огонь не раздумывает ни минуты! Его поток, в шутку цепляющий всё и всех, сейчас слизывает из открытой дверцы то, что было когда-то плотью, и исчезает, и буквы сгоревшего слова ползут ко мне. Дом языка, к несчастью, рухнул. Речь ведь тоже одновременно и размашиста, и продуктивна, она окутывает, как огонь, который изрыгнул этот череп, с которым сейчас носится госпожа Френцель: на нём выгравирована большая буква J старонемецким шрифтом, это учебное пособие, перед которым юные равнодушные варятся в собственных соках, поскольку экзамен по анатомии трудный. Но можно делать три попытки, трижды отрекаясь от этого черепа и при этом крича петухом. Молодые будущие врачи верят всему, что видят. Я — вечно Сущее, говорит им «Мёртвая голова», а вот этому они не верят. Они ведь видят, что это не так, шрифт наполовину стёрся, выветрился. Каждый из студентов личность, и от всей этой учёбы и этих хобби эта личность порядочно устаёт. Несмотря на это, она догадывается, что нужно для того, чтобы быть на ногах, оно то есть, то нет: это так же сложно, как слаженность четырёх, шести, а то и восьми или двенадцати цилиндров, чтобы что-то ожило. Пусть каждый проверит своё явление: там юбку поправит, здесь блузка плохо проглажена, а на воротнике тёмная жирная кайма обложила материю. Можно быть вполне успешным, но уже одежда способна омрачить блеск нашего образа. Да, пол человека воняет и дрожит, вот так неухоженно и наступает потом его господство, — я хочу сказать, в шествии он выступает за господство человека. А пока загоним его плод в этот передвижной сарай, где огонь пожрал его плевелы, однако полная форма пшеницы, молодой спортивный мужчина, лучшее, что может быть, у всех на глазах восстанавливается.
Его мутный поток вырывается из открытой дверцы, глубокозамороженное растаяло от жара пламени, члены грациозными волнами снова примкнули к телу, окровавленные волоски ещё выпархивают наружу; эта машина была как матка для инородной плоти, которая теперь родилась. Разлетелось ледяное дуновение. Из эмбриональной скрюченности существо медленно распрямляется за рулём, из-за которого ему в лоб целится сплошное ничто, боксёрская перчатка из воздуха, воздушная подушка. Ничего при этом не выходит. В толпе слышится смех облегчения: неужто все они стали жертвой коллективного безумия? Неужто всех свела с ума эта сумасшедшая женщина, которая содержит в себе больше, чем может унести, и её мать ещё так носится с ней? Водитель «БМВ», и никто иной, появляется за рулём у всех на глазах, протирая глаза. И что здесь всем им нужно? Ну, чтобы он убрал свою машину, естественно. Должно быть, он выгрузил здесь перед этим свой груз, чтобы он своевременно, к утренней побудке, попал в печь для сжигания мусора. Там пламя объединяет тела в одно-единственное, пока они не успели наделать кучу цветочной пыльцы — с помощью традиционного способа, который, как щелчок бича, укрощает пламя в нескольких камерах сгорания. Чей аромат утянет нас, вновь оживших, из земли и в чащу леса?
