Аромат туалетной воды для бритья. Он — предпосылка, что некто обернётся, и тогда вода наложит на него руки. Мы видим источник этого аромата, молодого спортивного мужчину, и продолжаем смотреть, уже вторым взглядом. Этот мужчина должен научиться отречению, тоске, печали, ибо мы его не понимаем. Мы лишь половинки букв, которые не издают никакого содержания, наш экономный образ жизни похож на кротовий, который вообще переселился под землю. Несмотря на это, в десять тридцать мы заказали место наверху, опасную теннисную площадку, на которой только нас и не хватало. Оттуда выпорхнула пожилая девица в баварском наряде, как будто это душа, заряженная на тридцатерых, так что из неё могла бы получиться батарея; древне-девица крутится тут не ради добычи, которую она раздобыла своим тайным дуновением и тут же положила в морозилку. Причина гораздо глубже, даже если смотреть с нашей каланчи, где мы можем жалким образом засохнуть, пока нас кто-нибудь увидит. Этот мужчина дремал себе в своём гробу, окна которого вымыты средством, не оставляющим разводов, так что они стали как невидимые — чувство, хорошо знакомое госпоже Френцель, ведь она всегда и для всех, кроме своей матери, невидима настолько, что смотришь будто в пустое место. С неё сейчас упал холодный иней, и Карин может теперь гулять и расти. Никто не может узреть бога и остаться в живых, поэтому люди предпочитают отпасть от него ещё до того, как он вообще покажется. Эта машина всегда так любовно ухожена. Её окнам неприятно прояснять картинку, которая уже попала им в когти, и снова отпускать только для того, чтобы мы её поняли. Вот опять этот ангел в белых одеждах, он хочет сесть в машину, его явление касается дверцы жёстко, как замороженная куриная нога. Его слова остаются замкнутыми в этом автомобиле чем-то специальным, но они вовсе не слова, за исключением слов: победа Герхарду Бергеру! Итак, после санобработки стёкол хорошо проявляется вся совершенная природа молодого.
Наша госпожа Карин Френцель фиксирует выходящего из машины, словно финским ножом, и в него как будто входит некая сила. Это другая сила, не та, с какой он до сих пор неплохо ездил и какую постоянно искал на заправках.
Как на сцене, раскрывается перед ним его прежняя жизнь, мячи летают высоко, неудержимо высоко, вот и корзина на школьном дворе, и молодые люди, радостно крича, как государственный канцлер, который только что сумел освободиться из своего нового: пакета экономии, прыгают вверх к корзине, что-то кладут в неё и снова достают, и потом, сразу вслед за этим, тёплый слепой дождь, перекрёсток, исчезновение. Так что там с вашей машиной, она что, будет стоять здесь до завтрашнего дня? — спрашивают пешеходы, которым мерещатся собственные призраки, ставшие им не по размеру большими и забежавшими вперёд.
Мгновение тут же миновало. Новый постоялец не стал надолго оставлять публику без себя. Многие ждали матча с ним, есть даже целые листы спортивных всевозможностей региона, они лежат на ресепшен. Но он никуда не денется, вначале он должен раздобыть себе нечто вещественное, бензин, у него кончился, как он объяснил со смехом. Раздобыли канистру, нашёлся услужливый шлангу одного из постояльцев, который сам всю жизнь был хитрым шлангом, как говорят в наших краях, так что знает своё дело; он вытягивает рот трубочкой, вот этот кулёк надевается на лицо, и рот сосёт — так, чтобы молодой человек не остался им недоволен, — вещество жизни из шланга, только чур не глотать, а то картинка сотрётся, не успев нарисоваться до конца. Как украшает этого уже пожилого мужчину умение проворно услужить! Его жена, та недавняя дама, что была так взволнована, покорно отступила в свою группу селян, её муж теперь слушается высших приказов, чтобы стать под стать молодым. Разговоры стали тише, но непринуждённее, они перепрыгивают с камешка на камешек, сейчас этот невежа уедет, который нас так долго задерживал, тогда и мы сможем разлететься. Из толпы отделяются самые нетерпеливые, чтобы быть готовыми к выезду, как только он освободится, — ну, наконец-то.
