Карин Френцель, которая была полна решимости держать своё баварское платье в божьем пламени — гори оно огнём, как гигиеническая вата, да расплавится в её серёдке доброе семя, способное к восприятию, и высвободит огромную энергию, — уставилась на так внезапно исчезнувшее отражение рубина в альпийском серебряном озере. Её колечко! Куда оно закатилось, в какую ледниковую трещину, в какую тьму? Карин наклоняется вперёд; собственно, и сине-белая клетка её баварского платья должна была бы получить хоть временный короткий оттиск на высокомерном металле Габсбургов! Все эти женщины вокруг прикладывали к нему свои горячечные щёки и ладони и тайком выталкивали друг друга из точки зрения священника. Эти энергичные держали в руках брошюрки и вычёркивали всех остальных сильными чертами, едва успевала обсохнуть тушь, которой они вносили в себя дополнительные поправки. Гора, однако, немотствовала в ответ на стуки Карин, которая, в принципе, впервые стучала на саму себя. В то же мгновение к ней обернулась мать и скривила один из стальных уголков своих губ, поскольку дочери перед её лицом не оказалось.
а ведь должна была стоять тут как тут Мать слегка входит в ступор, это можно представить так, будто вёл собачку на поводке, глядь — а остался только поводок. Свет проходит сквозь Карин, будто она пустое место. Перед этим светом колеблются женские лона, и они пересчитаны духом, — кто же ещё возьмёт это на себя: одни уже слишком стары, а священник слишком занят раздачей облаток, глаголанием речений, пений и глав! Да! И попранием подола своей сутаны. Мать искательно поворачивается вокруг своей оси: где же её кость от кости, которая так хорошо варит? Выкладываешь все силы как женщина, чтобы создать женский образ, гордо ставишь его перед собой, а он вдруг ни с того ни с сего исчезает! Сколько бы человеческих ручьёв ни влилось сюда, в средний проход оцепеневшей и цепенящей базилиски, сколько бы их тут ни валялось, трясина за ними как была, так и останется гладкой, будто тут никогда не ступала нога человека.
Дух жизни был вырван из Карин, но она, бессильно привязанная к Ничто, осталась здесь — и всё-таки не здесь. Мать не знает, в какой Красный Крест ей бежать за помощью в поисках, и она начинает тихонько вплетаться в звучащую песню, вторым голосом, который прогибается под первым, потому что первый — это хронический поток из нового мира на востоке, у них теперь есть загранпаспорта, и они теперь, хоть и с опозданием, могут наконец увидеть себя в лицо во множестве крошечных изображений. Вялый, глинистый, увлекающий за собой всё, он устремился в богатые страны за богатством. Теперь ОНИ как минимум на тысячу лет захватят господство над гробом господним, этим пустым местом, из которого изгнанники, набитые туда, вылетают электрической дугой, как мёртвые. Одна фигура пробудилась в могиле, ещё не успев там как следует обосноваться, сейчас она находится уже снаружи от портала и жмурится на солнечный свет: сколоченный своими руками форт на реке, который разделяет людей, как воду, на два потока, но они потом быстро сбиваются вместе. Слишком утомительно огибать Ничто, которое мы создали, уж лучше войти в него! Своей неприятной сутью обязаны этому свету и мы, поэты, она придуманная, ибо как было бы ужасно, если бы мы вдруг стали личностями.
