Вот она покоится, выращенная жемчужина в раковине долин, дымчатая церковь Марии. Драгоценность, от которой у нас захватывает дух. Её собственный предмет — Мария с младенцем из червоточной липы, потемневшая, однако одетая краше, чем его тысяч червонцев. Деревянная статуэтка, вокруг которой, словно водопад, налёт из рога изобилия (осторожно, всё выпадает, пожалуйста, держите всё отверстием вверх!), поток сделанных из серебра облаков, шелестящая кружевная бумага, которой обёрнут букет. Фонтанчики бьют вверх, водяной заслон от слюны верующих, которые с воем рвут из себя душу и тушей обрушивают её на матерь божию. Имени Мария довольно, чтобы стать светом. Она — воплощённая невинность, потому мы и чтим её. Она быстро приведёт порядок в наши конечности! Ангелы выступают из серебряной решётки, за которой заточён священник и на местном наречии выводит свои взгляды, которые могли бы достать до дна короба из-под обуви, если бы у нас был карманный фонарик, посветить ему туда. Святая простота! Взять хотя бы словаков, которые, считай, больше всех почитают Марию и которым сейчас сотворено совершенно новое государственное тело, чтобы они могли вспоминать о старом, которое у них некогда было и которое теперь посыпано уже толстым слоем ангельской пыли. Отлично, господин Папа, господин епископ! Смотрите, вот уж снова ядовитый рой, из которого так и точится мёд благочестивого песнопения, который они аккуратно собрали перед этим, чтоб питаться. Экий прилежный народец! По святейшему решению Самовозникшее было послано лично, и вся эта сила явилась не из чего меньшего, как из своей собственной матери. Здесь, где тысячи киосков, вы можете купить себе сувенир на память о ней, сделавшей из собственного сына двести восемьдесят тысяч леденцов! Они уже кончились, возьмите вместо них красивый стеклянный шар! Теперь вам надо крутануть этот мировой шарик, и бумажный снег свалится вам на голову! Таки да, не буду исправлять, пусть так и останется написано: свет всё ещё падает вниз, всякий, кого заденет по черепу серебряной дубиной, снова как новенький, без страха и упрёка в своей анкете, происходящей от отца, который оттаскивает души в местности ниже уровня материи. Наша душа закреплена кнопкой в ухе сына человеческого, чтобы мы снова могли стать милыми плюшевыми животными.
У этой церкви свои ежедневные кровотечения. Новосотворённых правотворных выплёскивают из помойного ведра, на гребне волны они ликуют, что мерзость их старого, угловатого режима устранена, и хлюпают в ладоши на земле, главным образом женщины. У них на это больше времени. Теперь оглянитесь назад, от алтаря к порталу: эти женщины, все во свежевзбитой, пенной шерсти, кухонно топорщась в самовязанном, как они вступают в церковь к освящённому источнику, будто святые призвали их на генеральную уборку — эти старательные чисточёртики сумели всё же вырвать своих ороговевших старых полководцев и устранить из той серпастой, топорастой эмблемы (но молот великого экзекутора всё ещё висит над ними!). Остановитесь! Здесь вы можете всё рассмотреть как следует! Вызывает оторопь убогая одежда, которую не сходя с места можно было бы улучшить, но у женщин нет на это времени, они должны успеть предстать пред божьей матерью, чтобы она показала свою доброту и потом, секунд через пять, могла оторвать от своих сосцов этот свой за многие монотонные годы побитый градом выводок, чтоб и другому помёту хватило. Паломницы ловят свет, что источает одежда Высшей пары в электр. заряженной нише, драгоценный металл скрещивается с огнём; навеки в тени остаётся, однако, автобусная стоянка, где коротает время собственно предмет этого путешествия, сплошные отбросы: весело хлопают на ветру флажки бумажек, одушевлённая по волшебству лёгкости колбасная шкурка склонилась над картинками на смятых упаковках, которые пытаются, подавленные, выглянуть из мусорных бачков. Колбасная шкурка, сырная бумажка, станиоль от масла — мысли страдают под ними, люди тоже разбиты, но как-то они отвертелись! И всегда хотя бы у одного хватает отваги высказать прямо своё честное мнение, что раньше, к сожалению, было невозможно.
