Надо подняться на брёвна, для некоторых старых гимнастов уже большая нагрузка. Взлетают камешки: подъехала полиция на своей специально для слабовидящих читателей крупной и дополнительно помеченной синей мигалкой машине; и люди выражают смутные подозрения, которые кажутся бесполезными, потому что ночью они вообще ничего не видели. Они подыскивают подходящие понятия, но не понимают. Какую ещё заразу могла подцепить эта и без того уже изрядно потасканная туристами местность? Разве так они представляли себе отпуск, полный новых впечатлений? Уж не затеяли ли несколько отельеро и владельцев пансионатов новую общественную игру, где стариков будут печь, как яблоки, на костре вечности, которую они представляли себе как-никак больше? Тени уходящих сегодня еле продвигаются вперёд, люди давятся у входа и не дотягиваются до дома, в котором творится страшное. Группы, оплаченные паушально, останавливаются тоже всем составом, ощупывают со знанием дела несколько листиков и отрицают кислотные дожди, поскольку ведь у них в руках есть средство против них: здоровый листик, который поддакивает, кивая головой. И добрая земля, такая любимая, что нам впору ей завидовать: из неё несколько человек нарвали себе гомеопатических цветков, чтобы им снова стало лучше. Здесь произошло ужасное событие, но что делать, тени существуют, поскольку лампочки накаливания всё ещё действуют; серый фургон, гружёный человеческой тканью для божьей Caritas, которая её рассортирует и снова пустит в дело. Но эта смерть всё скрыла, даже слова, которые к ней относились. Возобладала неясность, кто, вообще, жертвы. Их души между тем чужие на земле, но, несмотря на это, не должны платить. Мёртвые растерзаны, как от руки богомола, их лучшие куски он якобы похитил, а эти трубчатые кости нельзя давать собакам. Вообще, собака: она, с всклокоченной, странно свалявшейся шерстью, скрючилась и, кажется, не слышит, как её подзывают. Якобы супружеская пара подвела к решётке своей кровати ток и поджарилась на этом гриле, как куски курятины, такой пронёсся слух. Куски мяса, якобы полусырые, словно полупереваренные куски оползня, были брошены в комнату. Судя по дате на упаковке, оба эти старика ещё совсем не предназначались к поеданию, так кто же изменил срок годности, который поставил вопрос их жизни ребром, и какие сроки и кому они давали сами? Болтуны и сплетники держатся кучно и выплёвывают свои переработанные в пакеты с мусором подозрения насчёт этого парного самоубийства, которые сами есть лишь обглоданные остатки. Мимо подставленных горстей. Эта смерть послужила причиной того, что люди теряют самообладание и, пугая друг друга, внезапно встают на дыбы, чтобы получше увидеть свои перспективы. Надо бы уйти живым, но как? Как яр? кие подушки-подзатыльники, они стоят сплочёнными рядами, женщины похожи на все южные края, куда с удовольствием наведываешься, когда дома у себя становится холодновато, мужчины судорожно силятся удержать свой испуг при себе, на тот случай, если смерть примется первым делом за их худшие стороны, — братцы, ко мне! Они ни за что не хотят продать свой страх перед смертью жёнам, поскольку те, как всегда, спросят цену. Лучшие куски друг друга они и без того давно взаимно получили за долгие годы, выклевали из глаз самое яблочко. Тут уж смерти придётся удовольствоваться тем, что осталось.
