Эта плоть — не простодушный мёртвый, тут не поймёшь, в каком состоянии она хотела бы пребывать, — в возбуждении или в покое. Нам-то одинаково хорошо всё, что это конченное, изрубленное в фарш мясо подаст на стол и пробудит к жизни. Молодой человек хочет эту бедную студентку ещё раз пять распять и поворачивает её к себе лицом, раскатывает губы и закатывает рукава. Как ощетинившийся зверь, который хотел задрать свою лапу, а его оттаскивают в сторону. Но он ещё успевает схватить за чуб свой кусок мяса и заглотить его, а что упало, то пропало. Опавший член с кровью отрывает от себя её тело, ему жарко — воздух! — тело больше ничего не делает, оно покоится, как природа, но его локомотив, этот аппарат, окутанный белым паром, тянет и тянет мясо по дороге, по которой давеча уже тянулись эти людские толпы терпеливо, хоть и нестерпимо. Мы бы захлебнулись в витаминах, как салат, если бы не сжигали эти витамины в сексе, обжигая заодно и пальцы. И почему нам так приходится носиться со своею плотью? Даже с малой толикой плоти! И весь сыр-бор из-за того, что выеденного яйца не стоит! Молодой мёртвый бросает это внутрь женщины почти небрежно. Он налегает на свои петли, дверь в Ничто, которая больше не узнаёт собственного входа. Тело раскачивается и хлопает, как створка на ветру, а потом с грохотом захлопывается. Немцы тоже непрестанно ищут нового господина, поскольку сами не знают меры, в которую все сообща хотят набиться. Никакие Бото, Мартины, Курты, Герберты и Гансики окончательной чистоты и смыва не отмоют их теперь от мёртвых. Притом, что нас уже не раз разглядывали на просвет, чтобы увидеть, не пристало ли к нам что-нибудь. Хоть мы и отлёживаемся после наркоза: нашего происхождения по нам больше не видно, мы явились прямо из стиральной машины, вот только гашёной извести туда не подсыпали, мы надеемся добиться большего эффекта от калгонита. Нам ведь и наша вода жестковата для меховой подкладки домашних шлёпанцев.
Гудрун Бихлер, вздрогнув, просыпается. Она лежит, смятая, как бумажный носовой платок, в коридоре, в тёмном, пыльном углу, рядом с дверью в туалет.
Снизу слышны голоса приходящих домой постояльцев. Весёлый, полный ожидания собачий лай. Скоро будет еда, заправская закуска, вот именно! — мясо не всегда наш противник, подлежащий истреблению, иногда, под настроение, мы рады и ему. Слюнки текут у Гудрун изо рта. Джинсы лежат рядом с ней. Её лобок распух и вырос размера на три, мохнатая гора, в которой, кажется, кого-то потянуло на мясное, нет, скорее на рыбное. Резкий рыбный запах распространяется, работая локтями, это мозг костей, который из них вытек, семя святого духа. Кость, которая в этом месте бывает особенно прочной, должно быть, надломилась, пришлось забивать молотком направляющую спилу, чтобы перелом сложился. К сожалению, ничего не срослось, хотя были введены две сакральные палочки и закреплены болтом. И в половых органах Гудрун опять открылась рана, которая сочится соком и землёй. И рот её по-детски скривился в жалобном плаче. Должно быть, её пронзило копьё или что-то похожее, молодая женщина со стоном прижала руку к трещине между ног.
Головы дичи, напротив, были полны легкомыслия, в родных стенах терять нечего, раз уж смерть откинула тебя на них своей лопатой. Снизу, из кухни, доносятся громоздкие шумы. Что-то волокут, возможно половину свиной туши для приготовления ужина. Снаружи на садовые столики поданы напитки, они ещё стоят на солнце, Гудрун это видит, тяжело подтянувшись к подоконнику. Ниже пояса она нагая, ноги будто отнялись и перепачкались жирной землёй. Срамные губы широко раскрыты, и оттуда капает на пыльный пол. Но ничего с ней не случилось, все жемчужины в короне целы. С трудом, будто цепляясь за поручни, ограничивающие её жизнь, женщина поворачивается, ей уже легче. Она ищет свою комнату и не знает, какая дверь её. Она прижимается к стене, поднимает джинсы и прикрывает ими срам. Тело несовершенно по сравнению с тем, что в нём живёт Гудрун распахивает дверь в свою комнату, которую она в конце концов нашла, как она считает, — но разве это её комната? Неужто всю мебель, которую она и раньше-то не узнавала, снова переставили? Что-то, видимо, хочет, чтобы она, в знак того, что сдаётся, стукнула в пол, будто приглашая кого-то занять то милое местечко, которое она уступает. Как это делают спортсмены в состязаниях, когда хотят, чтобы в последний момент от них отстали. В следующий раз дверь откроется, и явление подтвердится. Чего изволите. Чай или кофе? Да, с тёмной гущей, как давно засохшая кровь.
