Ковёр из сурово пахнущей, будто убоиной, липкости расплылся под его руками, он роется в её соке, пачкает ладони, нагребает горсти своего продукта, как на контроле качества, и потом вытирает их о ещё нетронутые узелки травы, которые, однако, не могут повысить его чувствительность. Как здесь тихо, как в счастливой душе, которая сбросила свои раскалённые плавки! Как прекрасно уединённо всё же было в этой мальчишеской шкурке из спортивной ткани, и где, собственно, остались те большие потные штаны? — и какой уязвимый чемпион теперь, этот мечтательный, уже несколько лет спящий в своей могиле, молчаливый участник, чья доля не проиграна, пока есть молочные шоколадные вафли и бог Марс, который серийно производит и их, и себя. Посмотрите, как этот раздетый до гимнастических тапок молодой человек выложился здесь для природы! Но никто не захотел взять на язык эти облатки, которые между тем медленно затвердели в прозрачные чешуйки яичного теста. Можно сунуть в карман. Эдгар Гштранц: я позвонила ему по мобильному телефону. Была бы у него хотя бы детская лопатка, он бы вырыл здесь ямку, молодой герой, который лежит здесь, словно сброшенный с большой высоты, чтобы беззащитно разбрызгивать там и сям кротовые кучки своего пола. Так, руки и ноги теперь всколыхнулись, но это никого не колышет. Эдгар деловито вытирает ладонью последнюю каплю и смазывает её на зелёное разложение метёлок травы, которую он смял своим весом. Тяжело дыша, как после пронзительного свиста, который он издал, он некоторое время лежит — зависший над Ничто человеческий крест из плоти, который ещё некоторое время будет очень чувствителен к прикосновениям. Он написан здесь, на земле, ни для каких воспоминаний. Разве что он разметка для остальных мёртвых, которые в любой момент могут явиться на свой праздник подведения под крышку. Уже слышен издалека треск их моторов и видны весёлые майские веточки, которые они, эти живые строители домовин бесконечно являющегося времени, тащат сюда, чтобы посадить их на разгорячённых коньков из плоти, — единственные посёлки, которые мёртвые могут построить и снова сломать. Эдгар брошен туда, выложен беззащитной приманкой. И его мясистый червяк с обрубком хвоста тоже выложен перед ним, немного свернувшийся, теперь успокоенный, на своей гагачьей подушке, чтобы преподнести себя как ювелирное украшение ощупывающей руке, которая тянется к нему сверху.
Потом чудесное внезапно исчезает, будто его сдуло воздушным потоком; но всё же, тявкая и тяня за свои вытяжные верёвки, они ждут, эти души или что там они есть, они наслаждаются роскошью сотен лет. У них, конечно, есть время прийти и завтра. Деятельного участия в их делах в настоящий момент никто не принимает. После нескольких минут, что он тяжело дышал, бегун, у которого был отнят и разостлан по земле его образ, Эдгар замечает лишь, что воздух снова чистый и в настоящий момент не видно никаких незнакомых фигур. Ветер немного освежился и нанёс на голую кожу Эдгара тонкий слой прохлады, высушив пот и погладив волосы. Каким бы совершенным он ни чувствовал себя в своей шкуре, пластикового костюма ему недостаёт для полной экипировки. Что это ему мерещатся те молодые ребята, с которыми он всегда дружил, которые на своих горных велосипедах совершали фигурные прыжки с импровизированных трамплинов, поворачиваясь в воздухе, их широкие брюки трепетали, а потом они ломали себе ноги, и в заколдованном замке семьи воцарялась тишина. Внимание, здесь кипит жизнь, а прыжки в гроб — это всего лишь игра такая! Скок туда, прыг оттуда, оп-па! Эти молодые парни, что прыгают здесь в воздух и раскатываются на своих досках, пробуя прыжки с поворотом, переворотом и со смешными падениями, при которых доска выстреливает из-под ног, как бы они могли в искромётной бессознательности лососёвых (однако метать икру и рожать должны всегда другие, верно?) попасть в осознание своего или чьего-нибудь чужого состояния?
