Вот так небитые обрушиваются в нетронутое, тут и самому Иисусу потребовался бы спаситель. Опыт ведёт их, молния, которая расстёгивает вытяжную верёвку раскрытия, Айртон Спаситель, так точно, он прыгает первым, он разрывает небо и идёт по воздушному коридору к своему водопроводному крану, открывает и его, вырывается поток людей, одеяния прыгунов трепещут на ветру, все эти австр. метательные «звёзды», которые хотят стать Stars, чтобы их держали на международном уровне. Совсем как земля и небо в бурю могут перемешаться, спортсмен, пригвождённый к своей доске, рывком попадает в поле нашего зрения, через несколько секунд он постарел на много лет, он кувыркается в последний раз, и вот он приземлился, и очень жёстко, сгрохнулся с землёй, его милое лицо, отвечающее всем критериям, каждый день мелькает в рекламе, и вот, после того как мы часто слышали его имя в новостях, мы наконец слушаем его самого. Любая женщина вышла бы за него замуж или мечтала бы, чтобы он разок осветлил её в блондинки. Почему на неё не обращают внимания? Ведь она каждый понедельник в двадцать часов пятнадцать минут перед экраном телевизора! Она не стоит того, чтобы ради неё этот бог снизошёл со своего размера и надел её плоть как сандалию. Но она бы с ним оторвалась, заявляет она.
Эдгар Гштранц совершенно забыл, как он здесь очутился. Мужчины, которые один раз с ним уже поздоровались, эти горные туристы, они опять там, наверху, на том же расстоянии от него, как и в прошлый раз. Они ни на метр не приблизились. У Эдгара такое чувство, будто он второй раз переживает то, что уже было. Может, пока он спал, туристы вернулись назад, чтобы ещё раз пройти этот участок? Трое мужчин тихо стоят, глядя на него сверху вниз, нет, вот они резко задвигались, даже, кажется, на десятую долю секунды растворились в пустоте и снова вернулись из Ничто, — да те ли это люди, вообще? Одежда та же, Эдгар помнит, вплоть до веточки эдельвейса за лентой шляпы. Вот двое из них снимают свои рюкзаки, открывают их, и тут Эдгара без предупреждения охватывает ужас. Неужто они вернулись для того, чтобы забрать его? В этом безлюдье никто и не узнает. Может, мужчины вообще пришли сюда только ради него? Краеугольный камень становится в горле комом, Эдгар давится, выплёвывает, его член вдруг выпирает из эластика, как указующий перст бога Беккера или бога Шумахера, как столб со стрелкой дорожного указателя. Какой смешной вдруг сделалась сёрфинговая доска, ведь всё, что она может, — это разогнать его под горку! Член Эдгара, который всё это время не дремал в мягкой постели, потому что был опутан на животе Эдгара прочной паутиной бабьего лета из эластика, вырывается из пут, где ему негде было головку преклонить, и высовывает свою любопытную дубину стоеросовую из окна. Ведь этот молодой человек так долго жил без любви, лишь для альпийской команды Австрии, пока его не заставили лезть на стенку, где он долез до самых окон первого этажа на своём гремучем экипаже, чтобы, перемещаясь от окна к окну, заглядывать внутрь, махать руками и дерзко сморкаться, так, что летели брызги и слизь сделала окончательно скользким дыхательный путь, так приглашающе ведущий в ландшафт. Вплоть до того, что и плоть Эдгара (для которой жизнь показалась маловатой, тесноватой) увяла и могла совершать уже только усталые движения, ни жива, ни мертва. Мутная лужа грозит вылиться из Эдгара, распространяя сильный запах, и Эдгар, довольно смешное зрелище, отбрасывает свою плитку альпийского шоколада, сиреневого цвета, мы тут, на альпийских лугах, не настолько старомодны, как вы, наверное, думаете, мои дамы и господа, мы производим самые современные чипсы и закуски Европы! Наша Франци, например, знает это, вы только послушайте её во время её паузы! — и он, молодой пастух Эдгар Г., теребит как безумный своё трико, лезет в него сверху и пытается взять себя в руки и облегчиться через штанины, которые облепили его ляжки без промежутка, как построенные вплотную друг к другу серийные дома. Его кисточка, обмакнувшись по самую рукоять, пачкает изнутри футляр, она встаёт на дыбы и плюётся, но тут Эдгар срывает с себя трико на помочах, окрашенное ярко-красной антикоррозийной краской, помочи вниз, за ними — прикреплённая к ним часть брюк, мужчина не может так быстро управиться с этим, он сбрасывает свою оболочку как придётся. Он сжал ладони, молящийся, который имеет в виду себя, поскольку снова чувствует себя как бог, — одну вокруг его величества пениса, другую вокруг мошонки; мёртвое и уже приготовленное для транспортировки силами звериной лесной полиции насекомое отстреливается, дёргаясь и дрожа, медленно отъезжающий поезд, в колючую норовистую траву альпийских лугов, опаивая её собой.
