Один походник уже подошёл к Эдгару на целый шаг ближе, он был когда-то скорняком и теперь хочет протянуть молодому человеку его окровавленную шкуру, которая была когда-то согревающей и мягкой, в качестве упаковки пакетов (упаковка семейная, поскольку у походника тоже была когда-то семья), — так, один есть! Один на поле брани, которую всё ещё продолжают жертвы применения инсектицидов, вот только кого они бранят? Непременно хочет наступить вечер, и тут же выбегут на поле игроки второго круга. Эдгар поднимает (за ним стоят клацающие спортивные журналы, а они ныне включены в разряд нашего человеческого оружия) свободную руку, загораживая лицо, другой он продолжает судорожно удерживать свою гоночную дощечку-выручалочку. Порыв ветра тоже поднимается и прижимает трём незнакомцам остатки их лиц к черепам, которые выступают в качестве лесов и позволяют ещё чётче проступить нездешним чертам этих незнакомцев. Кормило тянется, нащупывая Эдгара, чтобы вытолкнуть его на реку, вдали утробно лает собака, паром аккуратно причаливает, чтобы вовремя отчалить, — душа и плоть ведь создаются порознь и воедино сводятся лишь в ходе сборки, и этот ход ведёт в никуда, как в ледяные бездонные воды. Чёлн правит к молодому человеку, уже слышен скрежет носа, который ножом врезается в поток, и тут Эдгар в последний момент, гребя и толкаясь, вырывается из этих, надеюсь, последних незримых тисков. Алчные белые руки нескольких молодых парней — это, видимо, какие-то остатки — удили Эдгара из лодки своими баграми; их некогда буйные головы теперь наголо обриты, а резко выпирающие из мышечных бугров плечи наголову разбиты. И хотя эти парни родом с Нижнедунайской штрасе, 174, второго венского округа, мы встретим их чёрным тушем! Потому что они не лежат ни на каких носилках никакой больницы, и они ни (отгадайте с трёх раз!) в какой церкви не вывешены на стене. Они нам совершенно неизвестны, но они, тем не менее, тянутся к Эдгару чем-то вроде охотничьего ножа, тряся пустыми глазницами, будто там что-то есть, с чуть не плачущей миной — они ведь ещё полудети. Ну и пусть, этот молодой роликовый каток — победитель, он будет пользоваться успехом у публики! И победит, размашисто вымеривая местность метр за метром, метеорологи дивятся, как резво у нас продвигается дело. Он нарезает колесиком узор на необоснованном человеческом плане (какими же плоскими и мелкими мы созданы!..) из кожи, костей и волос, и он врезает на своей катящейся доске вплотную мимо нас и вдаль. Эти люди добрые напугали Эдгара, но теперь их сердобольные глаза его уже упустили, он выигрывает скорую поездку, хотя сейчас будет дома, в своей комнате пансионата. Его смётанный на живульку шов, однако, был распорот намётанной рукой портного, и скоро, я боюсь, его сметёт кто-нибудь другой, и никакой любящий взгляд уже не проводит издали его катящееся колесо. Ах, Эдгар, далеко ты теперь не уйдёшь! Вот ведь верный путь, ведущий постояльцев пансионата к ужину, шёл мендациям, уж завсегдатаи пансионата это знают. Эти две женщины выдают себя остальным с головой сразу же, хотя хорошая бутылка сладкого, весёлого вина полагается только один раз, в субботу. Какие ещё пожелания? Зелёный или смешанный салат, какой вам будет угодно, достаточно ли вам угодил? Всё свежее, многое с хозяйского огорода или почти. Мать, что бы она ни делала, излучает неистовое инкубаторное тепло, и вот она подожгла по недогляду дочь, она, она, кто же ещё?
