После этого служители двух мольбищ в белых и серых одеяниях по очереди окурили чашами с дымящимися травами отправлявшуюся на испытание хетай-ра. Они бормотали молитвы и призывали богиню одарить Лантею своей милостью, обрызгивая девушку каплями воды из стеклянных кубков с помощью крупных кистей, перевязанных темными лентами. Едва жрецы закончили свои обряды, как матриарх продолжила:
— Ступай же, Лантеялианна. Заслужи благословение Эван’Лин, добудь цветок и вернись домой с победой. Помни о том, кто ты есть. Докажи, что ты достойная дочь правительницы Третьего Бархана!
Мать вскинула руки над головой. Складки ее одеяния волнами спадали к ногам, по шелковой ткани метались неяркие отблески света, испускаемого грибами и светлячками, и этот калейдоскоп цветных бликов завораживал всех хетай-ра. Присутствовавшие, которых стало гораздо больше на площади с начала церемонии, встретили последние слова властительницы бурным ликованием.
Лантея быстро стиснула ладонь Аша на прощание, кивнула брату и двинулась сквозь толпу к покатой рампе, ведущей наверх. Девушка долго поднималась по ней, ни разу даже не оглянувшись на раскинувшийся внизу город — так расставаться с домом было куда проще. Все провожали ее молчанием, никто не шептался и не уходил, пока маленькая фигурка не прошла сквозь стеклянный купол. На мгновение открывшийся проход мигнул ярким солнечным светом и сразу же закрылся обратно, вновь погрузив всю рыночную площадь в полумрак.
Профессор почувствовал, как беспокойство за судьбу спутницы охватило его душу беспросветной мглой, свернувшись где-то под сердцем маленькой скользкой змеей.
Секта тхаги поклоняется ночному облику Многоликой Матери, облику запретному и во многом таинственному. На их изображениях Эван’Лин скрыта под покрывалом, дабы тхаги не могли наблюдать за ее ночным преображением, а богиня не видела темные дела, что свершает секта после захода солнца. Они известные душители, и их мастерство очень востребовано по всех полисах: важно не поскупиться, и тогда тхаги беспрекословно устранят любого хетай-ра, затянув на его шее свой карминовый платок.
Сразу же после закрытия прохода Манс взял профессора за запястье и кивнул в сторону выхода из круглой пещеры. Ашарх достал словарик, написанный Лантеей вечером, и отыскал в нем строку «Горячие источники», но сын матриарха только отрицательно покачал головой.
— Ewan’Lin, — четко проговорил юноша и снял с пояса небольшие песочные часы.
Преподаватель вспомнил, что иногда видел свою спутницу как раз с похожими часами, когда она обращалась к богине. Видимо, в Бархане наступило время для утренней молитвы.
Манс нырнул в темноту главного коридора и через четверть часа действительно привел своего подопечного в мольбище Младенца, которое находилось в соседней от дворцовой залы пещере. Во время первой прогулки по Бархану девушка так и не показала это место профессору, сославшись на то, что храм хетай-ра обычно был заполнен народом с утра, но Манса это, видимо, никак не останавливало.
Здание мольбища оказалось очень неброско оформлено снаружи — голые шершавые стены, грубо прорезанные в толще камня окна и плоская крыша. В отличие от дворца, здесь отсутствовали резные рельефы, скульптуры или балкончики, да и само строение было совсем невысоким, одноэтажным. Ашарх сразу же вспомнил, как величественно и богато украшали храмы в Залмар-Афи. Там, чем крупнее было здание и роскошнее внутреннее убранство, тем сильнее, считалось, верующие выражали свою любовь к богу.
Когда Манс завел своего спутника внутрь мольбища, то преподаватель не почувствовал в этом месте ни святости, ни религиозного трепета. Сероватые стены были покрыты древними фресками, где везде мелькало изображение уродливого младенца и высохшей старой женщины. Лицо богини смотрело на верующих сурово и холодно. Само же помещение казалось тесным, а низкий потолок словно давил на голову. На полу недвижимыми фигурами замерли молившиеся хетай-ра в земном поклоне. Перед каждым из них стояли маленькие песочные часы, которые отмеряли время. Как только песок заканчивал сыпаться, то жители поднимались на ноги и молча уходили из мольбища.
