Ашарх встал у стены, почти у самого выхода, чтобы никому не мешать, пока Манс молился. Часы отмеряли всего несколько минут, которых, видимо, должно было хватить, чтобы восславить Эван’Лин и попросить ее о милости. Профессор неуютно чувствовал себя в этом месте. С одной стороны, ему было неудобно, что он зашел в храм чужого божества и просто праздно осматривался в нем. С другой стороны, в свои годы преподаватель еще не нашел ни единого подтверждения существования бога или хотя бы намека на присутствие божественного замысла в своей жизни, а поэтому весьма скептично стал относиться к любой религии. Он давно понял, что мир наводнен жестокостью и несправедливостью, которую не останавливали ни молитвы, ни жертвоприношения, ни походы в храм. Значит, боги или не хотели, или не могли все это остановить. Либо их никогда и не существовало.
Скоро Манс закончил молитву, и спутники в молчании покинули тесное мольбище, куда постепенно прибывало все больше и больше хетай-ра. Город понемногу просыпался, и его жители перед началом рабочего дня спешили восславить свою богиню, разрозненными потоками стекаясь в храм из Муравейника или с рыночной площади.
Юноша, сверившись со своими записями, сразу же уточнил, было ли у Аша еще желание посетить источники. Получив утвердительный ответ, Манс повел своего подопечного в пещеру с озером, по пути заскочив во дворец и захватив вещи для купания.
Горячая вода сняла напряжение последнего дня, и, Аш, чувствуя, как расслаблялось его тело в теплых потоках, поймал себя на мысли, что так легко можно было привыкнуть к подобной роскошной жизни. Есть деликатесы в дорогих ресторан, каждый день купаться в горячих источниках, проживать во дворце и ни о чем не заботиться. Лантея ведь предлагала ему подобный шанс — остаться с ней в Бархане, помочь воплотить в жизнь ее планы и не знать больше проблем, доверившись дочери матриарха. И что-то безмерно притягательное было в этих сладких мечтах.
В этой части города так рано утром жителей практически не было, и мужской берег пустовал. Распаренный и расслабленный профессор невольно подумал о том, что это был крайне удачный момент и место для того, чтобы его утопили. Свидетелей не было, да и плавать Ашарх не умел. Если кто-то хотел избавиться от пособника Лантеи, то действовать стоило именно сейчас. Но Манс, за которым преподаватель исподтишка следил из-под полуприкрытых век, вел себя на удивление спокойно и даже дружески, пытаясь, напротив, хоть как-либо наладить контакт с человеком, к которому его приставила сестра, а вовсе не убить его.
Однако языковой барьер все еще оставался серьезной проблемой, которая заботила обоих мужчин. Они не могли сказать друг другу ни единой фразы, даже самой элементарной, без словарика или десятка разнообразных жестов, а постоянное молчание беспокоило их обоих. В итоге после горячих ванн профессор решил взять инициативу в свои руки и попросил провести его в личную библиотеку матриарха.
Как только они вновь оказались в этом тихом, наполненном особой атмосферой месте, Ашарх тотчас же принялся за обучение своего спутника залмарскому языку. Профессор решил для себя, что будь тот хоть его верным охранником, хоть подлым убийцей, но он все равно займется образованием этого юноши. Времени из-за отсутствия Лантеи было предостаточно, а безделье и неимение хоть какого-либо собеседника его тяготило. Так почему бы Ашу было не вспомнить о своих преподавательских навыках и не принять этот своеобразный вызов его профессионализму?
Большую часть дня мужчины провели в библиотеке. Пару раз Манс бегал на дворцовую кухню за напитками и лишайниковыми лепешками, хотя профессора уже начинало тошнить от этого горьковатого блюда. Залмарский язык давался брату Лантеи непросто, но юноша старался изо всех сил, и Ашарху было приятно видеть это стремление приобщиться к знаниям, поэтому и он не собирался отступать. Весь крохотный центральный столик библиотеки был завален грудами исписанных пергаментных листов, но дело двигалось медленно. Конечно, самые большие трудности возникали с произношением: у Манса совершенно не получалось повторять звуки, которых не было в его языке. Зато шипение постоянно проскальзывало в каждом слове.
Сложнее всего для Аша же оказалось объяснять значения слов и саму их структуру, поскольку пустынный народ с самого начала веков использовал лишь иероглифы. Сначала профессор пытался жестами описывать предметы, о которых говорил, но после столкнулся с абстрактными понятиями, где не помогали даже простенькие иллюстрации. Манс вскоре тоже заметил это досадное затруднение в обучении, а потому жестами попросил профессора подождать и ушел из библиотеки. Вернулся он с толстой потрепанной книгой на изегоне, из которой торчало огромное количество листков и закладок, углы ее были потерты, а обложка частично отсутствовала, словно кто-то со злости поглумился над этим манускриптом.
