Дети подземелья полностью

В этом высказывании Короленко уже намечается путь, по которому писатель придет к пониманию соотношения в человеке биологического и социального начал. Оказывается, что действия, намерения и поступки, к которым приходит человек как бы инстинктивно, подсознательно, стихийно, могут быть выражением не только природы человека, но и являться результатом глубоко вошедших в его сознание принципов, правил, представлений, заданных тем или иным социальным слоем.

Так, например, когда Короленко говорит в «Слепом музыканте», что матери Петра Попельского «как-то инстинктивно не нравились музыкальные сеансы» кучера Иохима, то это совсем не значит, что есть такой «инстинкт», по которому человеку с хорошо развитым музыкальным слухом должно обязательно не нравиться талантливое исполнение на простом народном инструменте. Просто в Анне Попельской заговорили ее сословные предрассудки, представления. Как «ей, „милостивой пани“ Попельской, слышавшей гром рукоплесканий „избранной публики“, сознавать себя так жестоко пораженной, и кем же? – простым конюхом Иохимом с его глупою свистелкой!» Но красота ее внутреннего облика в том и заключается, что она сумела заставить себя вслушаться в музыку своего конюха, так сказать, встать на его точку зрения, отбросив воспитанные в ней средой взгляды. И тогда «…она открывала окно, облокачивалась на него и жадно прислушивалась. Сначала слушала она с чувством гневного пренебрежения, стараясь уловить смешные стороны в этом „глупом чириканье“; но мало-помалу, – она и сама не отдавала себе отчета, как это могло случиться, – глупое чириканье стало овладевать ее вниманием, и она уже с жадностью ловила задумчиво-грустные напевы».

Подобное социологическое понимание непосредственного, инстинктивного, стихийного Короленко мог почерпнуть и у своих идейных предшественников и наставников. Так, еще Белинский в статье 1841 года «Идея искусства» писал: «…непосредственность, составляющая такое важное условие личности всякого человека, является и в действии человека. Бывают случаи, в которых наша натура как бы действует за нас, не ожидая посредничества нашей мысли или нашего сознания, – и мы как бы инстинктивно поступаем там, где, по-видимому, невозможно действовать без сознательного соображения. Так, например, случается, что человек, сильно ушибшись… о какой-нибудь… предмет, – всякий раз, как проходит мимо того места… наклоняется бессознательно. Но гораздо выше и поразительнее те непосредственные действия человеческого духа, в которых проявляется его высшая жизнь. Как бы ни было свято и истинно убеждение человека, как бы ни были благородны и чисты его намерения, но чтобы высказать или привести их в исполнение… необходим тот вдохновенный порыв, в котором сливаются воедино все силы человека, физическая природа его проникает собою духовную его сущность… разумное действие становится инстинктивным движением»[7].

Тот же смысл вкладывает П. Лавров в термин «зоологический культурный элемент», которым он пользуется, в частности, в своих «Исторических письмах», очень хорошо известных Короленко. По Лаврову, целая группа влечений и потребностей усваивается человеком «бессознательно», «от общественной среды», и хотя смысл этих влечений и потребностей люди «отыскивают и угадывают», но для каждой личности, живущей в данную эпоху, в данных формах культуры, он есть нечто внешнее, независимое от ее сознания.

В повести «Слепой музыкант», которую сам Короленко назвал «этюдом», тем самым как бы подчеркивая ее научный, исследовательский характер, и очерке «Мгновение» Короленко ближе всего подходит к органическому, непротиворечивому соединению социального и биологического начал при объяснении человека. Если в рассказах «Яшка», «Убивец», «В дурном обществе», «Соколинец» автор выступает прежде всего как исследователь общественных отношений, проявление «природных» качеств человека внешне воспринимается как нечто «нелогичное», «безумное», то в «Слепом музыканте» и «Мгновении» все как бы переворачивается, и, казалось бы, неестественное стремление к свету слепорожденного мальчика Петра Попельского или пробуждение к активной деятельности «забывшего себя» в одиночной камере испанского инсургента Диаца Короленко раскрывает как естественное, логичное, закономерное.