— Все никак не привыкну, что я уже взрослая, и у меня есть своя собственная каюта, куда можно пригласить парня, — Лада разлеглась на кровати в совершенно гедонистической позе, со стаканом сока в руке, а Карл сидел в кресле, повёрнутом в сторону кровати, и любовался ею. — Вообще-то Нью-Бостон, где я училась, довольно пуританское комьюнити, поэтому общежития в Толиманской космоходке с четырёхместными комнатами, а мужской и женский корпуса отдельно. Там вообще добропорядочность доходит до того, что когда девушка с парнем хотят снять номер на двоих в гостинице, у них могут спросить бета-листы.
— И что будет, если у кого-нибудь не окажется там галочки?
— Предложат два одноместных номера со скидкой по цене одного двухместного. Все же понимают, что у студентов с деньгами так себе. Поэтому если людям надо именно переночевать, этот вариант их устроит. Есть такой принцип: заботиться о чужом благе надо за свой счёт. То есть хочешь помочь людям — помогай, а не создавай дополнительных трудностей. Так что просто не пустить — нельзя.
— И почему жизнь на этом корабле состоит из сплошных тренировок? — спросил Карл в пространство, отработав очередную серию упражнений на тренажёре. — На рабочем месте сплошные вводные на всякие нештатные ситуации, а придёшь на жилую палубу — сразу беги в спортзал.
— А жизнь вообще так устроена, — откликнулась Лада, накручивая велоэргометр. — Человек всё время готовится к тому, что будет не здесь и не сейчас. А потом как-нибудь наступает то самое здесь и сейчас, и человек мечтает только о том, чтобы оно скорее кончилось. Думаешь, мне легче? Посадка на тренажёре перед вахтой, посадка после вахты. Плюс ещё тренировки по расчёту скачка. Правда, с тебя по физподготовке больше требуют — случись что на глиссаде или на взлёте, я буду крутить штурвал, а тебе придётся оторваться от кресла и куда-то лезть при двойной перегрузке.
Она на минуту остановилась, переключая режим на тренажёре.
— Нам в космоходке рассказывали в свое время: жил в начале XXI века человек по имени Сергей Сотников. Двенадцать лет в умирающем посёлке он каждый день чистил полосу заброшенного аэродрома — вдруг понадобится кому. И через двенадцать лет над этим посёлком вдруг терпит аварию пассажирский самолёт, семьдесят человек на борту. А в тех самолётах в полете не были возможны ни какой-то серьёзный ремонт, ни даже диагностика, так что, если у тебя отказала электросистема, садись как хочешь: без привода, без радара и даже без механизации крыла. Шасси как-то сумели выпустить, спасибо и на том. А тут эта полоса, давно не обозначенная ни на каких картах, без всякого радиооборудования, но это как раз пофигу — всё равно на борту ничего не работает. В итоге сели, все живы, и даже самолёт потом починили и перегнали в нормальный аэропорт. Вот так вот, — прибавила она со значением и снова нажала на педали. — А ещё есть такая философия, что человек постоянно живёт ожиданием. Сначала он учится в школе, мечтает стать хотя бы подмастерьем. Потом становится подмастерьем и мечтает стать настоящим специалистом. Потом учится в высшей школе. Потом мечтает встретить свою любовь. И так далее, и тому подобное. А потом уже вокруг толпа внуков, а человек всё ещё думает, что настоящая жизнь впереди… Хотя так бывает редко. Обычно к такому возрасту у человека накапливается достаточно моментов, которые можно вспоминать и осознавать, что тогда-то и было то самое «здесь и сейчас», к которому он готовился всю предыдущую жизнь. Если такое случается с подмастерьем, это называется «шедевр». А если с взрослым человеком… то так и надо. Справился — молодец.
Неожиданно Лада вздохнула:
— Правда, после того, как Мара Лависко получила свой шедевр, я и поняла, что не хочу в военный флот. Летать — ещё как хочу. Но чтобы вот так грудь под осколки подставлять — нет уж, спасибо.
— Интересно, можем ли мы что-нибудь сделать для мамы Ганса? — спросила Мара Шварцвассера, когда за Мишелем Рандью и Гансом Пфельце захлопнулась дверь лаборатории. — Вроде бы болезнь Шарко — тривиальное генетическое нарушение. От этого лечат.
— Лечить-то лечат, но генетическая коррекция на Земле стоит слишком дорого и не покрывается большинством страховок. Потому что при заключении страховки сразу видно, нужна она человеку или нет, а страховщики не дураки, чтобы заключать заведомо проигрышные контракты.
— Но вы даёте своим сотрудникам страховку первого класса. Она покрывает любое лечение, доступное современной науке. И у любого класса страховки может быть категория «а», которая распространяет ее на ближайших родственников. Уж на мать однозначно.
— Ещё бы мы с ваших-то космических денег не давали сотрудникам страховку первого класса! Твой братец первый из нас душу вытрясет за то, что критически важные сотрудники не получают должного лечения. Но один-а… Это страховка для миллионеров. Тебя точно не посадят на месяц без берега, или как там у вас наказывают курсантов за растрату казённых денег?
