- Ладно, шут с вами - седой человек с самострелом заговорил сурово, но странно ободряюще, - сумасшедшие - оставайтесь. А поскольку нормальных тут нет - другой сорт безумцев отступает со мной в подземелье.
Светловолосый лучник снял тетиву, и, бережно сложив её в кожаный мешочек, спрятал за пазуху от подземной сырости.
Взвизгнула задвижка дверцы люка.
Парень с забинтованной головой спустился по лестнице первым.
Ребята проходили мимо - все на своих ногах - и скупо, без слов, прощались с теми, кто оставался в башне. Взгляд, кивок, подобие улыбки - кривому бородачу, Сету, Тони. И мертвецу с накрытым чужой рубахой лицом. Они проходили - а в ушах еретика звучали отрывистые слова: "Они все покойники. До конца недели не доживут". А что там оставалось, той недели?
Музыкант помахал девушке рукой. Фран и ухом не повела в своей бойнице. Застыла неживым свёртком, забытой тряпичной куклой. Сет и без магии чувствовал, как внутри этого кокона растёт, вызревает какой-то неведомый ужас.
Напротив Сета замешкался краснолицый пекарь:
- Спасибо. Я помолюсь за тебя, хоть ты и еретик.
Смуглый молодой стрелок вернулся с полдороги, сунул в руки Тони самострел:
- Держи, наследник. Может, и сгодится. От сердца отрываю - не проходит в лаз, слишком тесно.
Второй самострел получил одноглазый.
Склонив голову, кривой бородач со вкусом примеривался к дорогому красивому оружию.
Из проёма люка ещё раздавались голоса и звуки возни вокруг тайного хода, ведущего в странное переплетение подземных пустот, поверх которых когда-то был выстроен город.
Наверху всё заметнее и сильнее ощущался запах дыма.
Сын строителя башни занял одну из восточных бойниц, оставленную дозорным.
Сет молился о том, чтобы сделать правильный выбор.
Неразборчиво выкрикнул что-то Тони, заметив новое передвижение всадников.
Фран подняла лук.
Винный дух отлетал, и голова неотвратимо трезвела. Впрочем, для того, чтобы замутить воду, не думать о том, о чём совсем не следовало думать, у неё было ещё два безотказных средства. Ненависть. И любовь. Причём первое нераздельно следовало за вторым: стоило Фран только вспомнить о мёртвых руках Учителя, остывающих на её волосах - в душе поднималась такая буря, такое смятение чувств, что у незваного пришельца не оставалось никакой возможности выведать её маленький секрет. Ей и самой было не до него - волшебные линзы её ума приходили в движение и собирали луч небывалой разрушительной силы, в котором ярко сверкала только одна фигура. Юный лев, златогривый царь пустыни.
Тот, что сейчас был у неё на прицеле.
Всё так пугающе похоже - и непохоже - на то видение в монастыре. Как репетиция, как черновой набросок. Только теперь Фран точно известно, почему она ненавидит Роксахора. И за её спиной нет Принца. Когда-нибудь, встретив его наяву, Фран узнает о любви что-то ещё, очень важное. Тот первый урок она усвоила. Но вот что интересно: если благоговейное почтение и бесконечная сердечная признательность старому еретику превращают её в одержимое убийством орудие, что будет, когда она встретит свою настоящую страсть? Или не страстью измеряется подлинность любви? Обычно Фран гнала от себя подобные мысли, - они порождали в душе хаос и раздор, и вместе с ними приходила сила - неуправляемая, неистовая - и весьма сомнительно, что благая. Но сейчас...
Самое время подумать о любви, да. Ощущения говорили Фран, что пожелай она прислушаться к нечаянному гостю, её представления об этом предмете никогда не будут прежними. И в этом, вероятно, Энтреа более искушён. Но нет - пусть это и жизненно важный вопрос, отвратительно думать о том, чтоб иметь хоть какое-то дело с насильником в собственной голове. Может, он ей и брат - но не товарищ. И даже уже не важно, кто из них Змей - Роксахор заплатит свой долг - и весь Восток вздохнёт свободно.
С удивлением и страхом Фран заметила, что ненависть стёрла в её сознании границу, где заканчивалась её воля - и начиналось что-то ещё. Но это "что-то" не чинило ей препятствий. Напротив, головокружительный арсенал сверхчеловеческих возможностей с готовностью открылся её внутреннему взору. И не требовалось время для того, чтобы освоить эти силы. Всё происходило само. Волшебное зрение приблизило образ врага. Варварский лук всем своим искусно собранным из частей животной плоти естеством словно вспоминал уверенные движения прежнего владельца и согласовывал с ними её неловкие пальцы. И в её власти было подстегнуть возможности оружия, пустить стрелу с такой силой, так далеко и точно, что и не снилось лучникам Пустыни. Против света, против законов природы. Отправить железную птицу прямо во влажное и горячее гнездо из мяса было так же легко, как коснуться рукой шероховатого камня стены - и намного, намного желанней. Оставалось дождаться, высмотреть брешь в доспешной защите, чтобы ударить сразу и наверняка - насмерть, наповал.
Фран вдруг вспомнила, как разбирала в монастыре записи Роксахора на полях и закладках книг. Он ведь тогда нравился ей. И Учителю - нравился тоже. Как мог он так ошибиться?
