– Но Сароян армянин.
– Да, но он родился в Америке, как я родился в Греции.
– Ты умеешь читать по-английски?
– Я начал изучать его в Патрах. В школе у меня была замечательная учительница.
– Ты научишь меня тоже? – взмолилась девочка, с восхищением перелистывая страницы.
Габриэль улыбнулся:
– Я могу рассказать тебе одну из историй, если хочешь.
Новарт округлила глаза от счастья:
– Какую?
– «Отважный молодой человек на летающей трапеции».
– Про что эта история?
– Про одного безработного во времена Великой американской депрессии.
– Депрессии?
– Это такой экономический кризис, ну, в общем, когда дела идут плохо и люди становятся все беднее и беднее.
Новарт понимающе кивнула и свернулась калачиком на софе рядом с братом. Перефразируя текст, чтобы сделать его понятнее, Габриэль рассказал грустную историю об одном дне молодого писателя в терпящем бедствие мире. Он рассказал ей о том, как безуспешно искал писатель работу и как был вынужден продать все свои вещи – книги, одежду, дорогие ему предметы, – чтобы купить что-то поесть. И, наконец, как он остался без гроша в кармане, и лишь единственный цент, новехонький пенни, только что с монетного двора, ярко блестел на столе в его мансарде.
– Подожди, подожди! – прервала его Новарт, сморщив личико и силясь не чихнуть. Она не хотела пропустить ни слова. – Что он сделал с этой монеткой? – спросила она затем с влажными глазами.
– Ну, он знал, что все кончено. Он не ел уже несколько дней, знал, что умирает, и…
– И?..
Габриэль отложил книгу и прижал девочку к себе, чувствуя, как бешено бьется ее сердечко.
– И он подумал, что этот пенни пропадает зря, что он мог бы подарить его какой-нибудь бедной девочке, прежде чем умереть.
Он закончил фразу, глядя ей в глаза, еще более влажные, чем раньше.
– Где это написано? Покажи, – сказала она.
– Здесь, – он показал на слово «
– Это означает «девочка»? Почему девочка, а не мальчик?
Габриэль откашлялся.
– Потому что девочки более понятливые и знают лучше мальчиков, как потратить пенни, – соврал он. Маленькая невинная ложь, чтобы угодить сестренке, которую он очень любил.
Они прибыли на делянку после часа ходьбы, когда солнце уже поднялось над верхушками деревьев, и приступили к работе изо всех сил, какие еще оставались, раскалывая камни, распиливая стволы, разгребая и расчищая под пристальным оком охранников, под постоянными окриками и руганью начальника смены.
Габриэль орудовал лопатой бок о бок с Горой. Его товарищ раскалывал камни с удивительной силой, а его задачей было без промедления собирать отвалившиеся куски и сбрасывать их в тачку Червя, который в свою очередь спешно сбрасывал их по обочине дороги. Все шло своим чередом, только повторяющиеся механические движения, одно сплошное нечеловеческое усилие.
В полдень они остановились для короткой передышки.
Гора расстелил какую-то тряпку на земле и сел на нее, покряхтывая.
– Садись здесь, если не хочешь отморозить себе задницу, – сказал он Габриэлю.
Заключенные достали свои пайки хлеба и молча съели. Есть хлеб было почти как совершать религиозное таинство. Прежде всего они вдыхали его запах, потом откусывали маленькими кусочками и медленно перекатывали их во рту, наслаждаясь вкусом, пока они совсем не таяли.
– Чем дольше ты его сосешь, тем слаще он становится, – сказал Червь, расположившись в нескольких шагах от них, и отправлял в рот даже крошки с блаженным выражением.
– Это ты о хлебе? – подколол его Сергей, но его шутка осталась незамеченной. Все были слишком заняты едой.
Габриэль заметил, что пальцы у Червя были скрючены и поджаты.
Червь перехватил его взгляд и улыбнулся.
– Что, сочувствуешь? – спросил он, помахав рукой.
Габриэль покраснел.
– Двенадцать лет тяжелого труда – вот что это такое, – сказал он, вдруг перестав улыбаться. – Я был красавчик, когда меня привезли сюда, куда красивее тебя, и смотри, во что превратился. – Он вскочил и отошел. – Говно! – выругался он в сердцах, удаляясь.
Он встал под дерево спиной к остальным и стал колотить по стволу кулаками и ногами. С веток на него посыпался снег, мгновенно покрыв голову и плечи. Потом он успокоился, стал расстегивать пуговицы на штанах, спустил их и испражнился на глазах у всех.
– Вот именно, что говно, – проворчал он.
– Отец! – воскликнул Габриэль с волнением.
– Сынок.
– Как ты, папа?
– Ничего, потихоньку.
Они случайно столкнулись у входа в барак, где размещалась столовая. В воздухе висел острый запах кислой капусты. Габриэль как раз собирался войти, отец в этот момент выходил. Они крепко обнялись, не беспокоясь о взглядах охранников.
Сероп рассказал сыну о маленькой обувной мастерской на территории лагеря, где он работал. Он шил войлочные сапоги, подходящие для снега и сибирского климата. Врач счел его негодным для работы вне лагеря, а он был рад и считал, что ему повезло. Если бы его не распределили в мастерскую, то ледяной воздух тайги наверняка убил бы его.
– А ты, сынок, как себя чувствуешь? Ты осунулся… – сказал он с тоской.
– Я в порядке, папа.
