Дети разлуки полностью

Охранник наклоняется над отцом и поворачивает его на спину.

– По-моему, он покончил с собой, – констатирует охранник.

– Это еще надо установить, не будем терять времени, – приказывает офицер.

Микаэль сполз с лавки на пол, ударившись головой о плитку.

– Ты что? Шутишь? – удивленно и испуганно спрашивает Азнавур.

Охранник пинает его ногами, но этого недостаточно. Тогда он запрыгивает на него сверху. Тело отца кажется кукольным: ноги дергаются, голова и руки болтаются, как у марионетки…

– Скорее! Бакунину плохо!

На полу в столовой Микаэль дергался в жестоких конвульсиях. Взволнованные товарищи окружили его, пока Азнавур старался держать ему голову.

– Черт, кровь, у него идет горлом кровь! – воскликнул он, увидев на шее и подбородке друга подтеки красного цвета.

– Нет, его стошнило. Это просто вишневый джем, – поправил его Ампо, растерев пурпурную массу между пальцев.

– Давайте поднимем его. Волк уже идет, – сказал кто-то, запыхавшись.

Взгляд Габриэля блуждал по бесчувственному телу отца. Маленький человек, он казался еще меньше в огромной, не по размеру, одежде. После каждого удара ногой у него изо рта вырывался поток крови. Габриэль стоял, не двигаясь, и смотрел на это мучение, будто охваченный нездоровой страстью мазохиста, стараясь ничего не пропустить, огнем выжечь в памяти.

В какой-то момент офицеру это надоело, и он наклонился с раздраженным видом, приподнял голову Серопа и внимательно всмотрелся в его лицо.

– Кончено, – сказал он. Потом неожиданно раздвинул ему челюсть и засунул пальцы в рот, проталкивая их все глубже, будто хотел схватить желудок и вывернуть его наружу. Когда он вынул руку и разжал кулак, с ладони скатились десяток гвоздиков и запрыгали по полу. – Этот болван пропустил свои потроха через мясорубку! – воскликнул он, покачав головой.

Острая боль пронзила Габриэля, и он дернулся, как попавшая на крючок рыба.

– Черт! – Офицер поднялся и, увидев Габриэля в толпе, направился к нему, вытирая на ходу руку куском тряпки. – Мне жаль, армянин, – сказал он, слегка дотронувшись до него ушанкой.

Габриэль посмотрел в глаза этому человеку, надеясь прочитать там хоть немного сострадания.

– Мне жаль, – повторил тот, – гвоздей.

Кривой и его приятель подавили смешок.

Два охранника подняли тело. На мгновение Габриэль почувствовал желание броситься на них, но сдержался. Он не должен был поддаваться бесполезному бунту. Он уже был готов к худшему, когда его срочно вызвали в лагерь. Ему бы никогда не позволили просто так оставить работу, если бы речь не шла о чем-то серьезном.

– Куда вы его несете? – спросил он, когда охранники проходили мимо.

– За территорию, как и всех остальных. Мы похороним их весной.

– Подождите! – Рука отца свешивалась и волочилась по земле. Габриэль поднял ее. На мизинце сверкнуло кольцо. Он быстро и незаметно снял его и спрятал в карман.

Это было обручальное кольцо его матери.

Он смотрел вслед охранникам, пока те не исчезли за сугробом, потом вернулся в свой барак. Открыв дверь, он попал в самый разгар бешеной свары.

– Твою мать, где мой хлеб? – орал человек в рабочей спецовке и с остатками инея на лице, который быстро таял, стекая тонкими струйками. – Я оставил половинку под подушкой. Где она?

Червя окружили. На него зло смотрели и пинали.

– Я не знаю, – защищался он.

– Ты единственный здесь оставался.

– Тогда кто бы это мог быть?

– Мы работаем, а ты тыришь у нас хлеб!

В ярости они схватили его за руки и за ноги, раскачали и подбросили вверх.

– Подождите! – закричал Червь под потолком.

На его лице еще виднелись следы недавних побоев. Он еще не совсем оправился, и его освободили от работы на объекте. Но те, кто не работал, получали только половину дневного пайка, а иногда и вовсе не получали. Червь не выдержал голода и украл чужой паек. Но, по неписаному закону лагеря, хлебный вор приговаривался к смерти. Можно было украсть трусы, бритвы, расчески, но чужой хлеб – никогда. Это считалось самым подлым и неприемлемым преступлением, потому что хлеб – это святое и неприкосновенное.

Червяка подкинули и отступили, он грохнулся оземь с мерзким звуком треснувших костей.

– Нет, прошу вас, прошу пощады! – плакал он, корчась на полу.

– Отдавай хлеб! – Голос Горы заглушал все остальные.

– У меня его нет. Я был голоден.

Гора кивнул другим, и они наклонились, чтобы снова схватить истерзанное тело Червя. Габриэль отошел с чувством отвращения. Он не мог вынести еще одну пытку. Молча он поспешил к своему месту и, встав на колени, стал рыться в вещах.

– Хватит! – закричал он, вставая.

Остальные остановились и посмотрели на него с удивлением. Никто не имел права вмешиваться в сведение счетов, и уж тем более малолеток вроде него.

– Сколько не хватает? – спросил он, медленно приближаясь.