Она хорошенько завернула каждого в одеяло и уложила в мешок, который сама сшила на машинке. Это была большая переметная сума из конопляного сукна с двумя карманами и длинной перекидной заплечной лентой. Изначально это был мешок из-под американской муки, которую Красный Крест иногда привозил в лагерь беженцев. С одного края мешка виднелась полустертая надпись «
Это было редкостью, чтобы она выходила из дома, разве что только вылить во дворе грязную воду из таза, а потом сходить набрать новой у общего фонтана. Или же собрать фрукты с растущих поблизости деревьев: инжир, груши, горсть маслин, но всегда в спешке, опасаясь, что дети остались дома одни и никто не присматривает за ее ангелочками. Это был первый за долгое время чистый и безоблачный вечер, звезды сверкали на небе, и ей захотелось выйти подышать свежим воздухом вместе с детьми.
Сероп где-то пропадал, пытаясь продать свои тапочки в соседних селениях. Часто он не появлялся дома по нескольку дней, пытаясь наладить продажу в процветающих поселках горной Этолии[34]. Иногда ему удавалось обменять пару-другую своих кундур на буханку хлеба, или домашнюю лапшу, или даже на целую курицу.
На самом деле голод был второстепенной проблемой в лагере, главной бедой была малярия. В лагере беженцы мерли как мухи. Каждое утро сюда приезжала повозка, запряженная худой, как скелет, ослицей. Погонщик звонил в колокольчик и ждал несколько минут. Родственники выносили, оплакивая и стеная, трупы своих родных, складывали их в повозку один на другой и, когда она трогалась, прощались с ними навсегда.
Луссиа-дуду умерла одной из первых. Сероп нашел ее однажды вечером лежащей на полу, с закатанными глазами, еще теплую, и остался с ней на всю ночь, зажег свечу и прочитал все молитвы, которым она его научила. На следующее утро он взвалил ее на плечи и, пройдя через весь лагерь с торжественностью священника, аккуратно устроил ее тело в свободном углу в повозке, умоляя погонщика никого не класть сверху.
– Позаботься о моей матери, – попросил он.
Потом, когда колеса повозки заскрипели по проселочной дороге, ведущей к кладбищу, Сероп почувствовал, как силы покидают его, и рухнул в отчаянии наземь среди луж и грязи.
– Ну, так что? Когда вы решите заговорить? – спрашивала Сатен детей, перекидывая через плечо переметную суму. – Не видите, как мне одиноко? – добавила она.
Близнецы засмеялись так мило и заразительно, что она ответила им тем же с легким сердцем. Потом она откинула портьеру и выглянула наружу. Фитиля не было. Во дворике стоял ее пустой стул, а вокруг валялась шелуха от семечек. Уже несколько дней она лежала дома больная, и говорили, что ее дни сочтены.
Лагерь был погружен во тьму.
Сатен повязала платок на голове и выскользнула наружу, как тень. Порыв теплого и влажного ветра обласкал ее лицо, и ей показалось, что природа обещает ей с завтрашнего дня перемены к лучшему. Она шла, плохо видя все вокруг, поскольку перед этим несколько часов вышивала цветы на тапочках. Оставалось еще несколько пар до тридцати – заказ, полученный от Капуто, – а потом Сероп отнесет ему всю партию и покажет с гордостью. «Смотрите, какие красивые», – скажет он, прежде чем получит оговоренную плату – пятнадцать драхм.
От одной этой мысли Сатен пробрала дрожь. Уже несколько дней им практически нечего было есть, и она даже собрала диких трав в поле, чтобы хоть что-нибудь пожевать. Ей казалось невозможным в скором времени располагать такой суммой денег. Они купили бы мясо, масло, горячий хлеб и какую-нибудь игрушку для детей, новую рубашку для Серопа, и если еще что-то осталось бы, то, может быть, духи для нее – роза и корица, такие же, как у Люси.
– Что вы хотите, чтобы мама вам подарила? – спросила она у близнецов и несколько секунд ждала, будто они действительно могли ей ответить.
Вот уже несколько месяцев Сатен разговаривала с ними, как с большими, словно они могли понять ее разговоры.
Но ей это было крайне необходимо, потому что дети были ее единственной компанией.
Малыши непонятно агукали, и мать посчитала, что они не согласны со списком подарков. Каждый хотел что-то другое.
– Если так, то я вам ничего не куплю, – пожурила она их.
Дети расширили глазки и замолчали. Но один из них снова заулыбался, и тут же его скопировал второй. У Сатен поднялось настроение, и она крепко прижала их к груди.
Спустя некоторое время она поднялась на лысый холм, испещренный зелеными камнями. Ветряная эрозия придала им странные формы. Один даже походил на рассерженного рычащего льва, и Сатен села на него верхом, положив суму с детьми в его распахнутую пасть.
