– Если я отдам его, то смогу хотя бы спасти ее, а вместе с ней другого, иначе мы все погибнем.
Живан повернулся и собрался уходить.
– Умоляю тебя, – прошептал Сероп, положив дрожащую руку ему на плечо.
– За это дело надо было хвататься сразу же, когда был случай. А теперь поздно, – ответил Живан.
Сероп обогнал его и преградил путь.
– Смотри, какой красивый, – зашептал он, слегка отодвинув полу плаща.
Показалась головка ребенка. Малыш моргал от яркого света или дождевых брызг, которые летели ему в лицо, и смотрел вокруг с удивлением и растерянностью, будто детеныш, оказавшийся вдали от своей норы.
Живан мельком взглянул на него и фыркнул:
– Ну, не знаю, не могу ничего обещать.
– Это здоровый и красивый ребенок, где еще они найдут такого?
– Да ты, я погляжу, стал настоящим торговцем.
– Если моя жена умрет… – Сероп заплакал.
– Перестань! – раздраженно сказал Живан, глядя на него с пренебрежением. – Жди меня здесь, никуда не уходи. Мне надо позвонить.
Одним щелчком пальцев он далеко отбросил окурок, поднял воротник куртки, надвинул на брови кепку и побежал под дождем. Сероп смотрел ему вслед, пока тот не скрылся среди людей, толкавшихся у здания таможни. Он прищурился и рассмотрел стрелки на башенных часах невдалеке: было уже двадцать минут девятого, хотя по-прежнему темно. Жалобный писк ребенка встревожил его. Мальчик дергался под плащом, старался освободиться, ему не хватало воздуха. Сероп заметил брошенные ящики в углу под козырьком. Он взял два из них, сел на один и положил ребенка в другой, как в кроватку.
Он ждал возвращения Живана, постоянно поглядывая то на здание таможни, то на башенные часы. Он трясся как осиновый лист. Влажная одежда уже почти высохла на нем. Вот уже сутки как он ничего не ел и не пил.
Увидев Живана, он вскочил, и сердце его бешено забилось. Потом он взял ребенка на руки и крепко прижал его к груди, почувствовав запах того, что несколько часов назад находилось в ящике.
– Тебе повезло! – крикнул водитель уже издалека.
Сероп выпрямился.
– Слушай меня внимательно! – Живан говорил резким тоном. – Никаких вопросов, никаких «я передумал», – пригрозил он, приблизив кончик своей сигареты. – Понятно?
Сероп кивнул. Живан подождал немного, окинув его взглядом, прикидывая, способен ли он выполнить условия договора.
– Вот адрес, – наконец сказал он. – Улица Виллари, номер семь. На домофоне три «альфы», это в районе площади Омониа, в самом центре Афин.
Сероп слушал его с затуманенным взором.
– Ты понял?
– Да.
– Повтори!
– Улица Виллари, семь, три «альфы», площадь Омониа, – повторил Сероп.
– Позвонишь и поднимешься на третий этаж. Там тебя будет ждать Мартирос, хорошо?
– Хорошо.
– У тебя есть деньги на поезд?
– Нет. Я думал, мы вместе поедем, на грузовике.
Живан засмеялся.
– Ты что, думаешь, я засвечусь тут вместе с тобой? – сказал он, скривившись, и ткнул его пальцем в грудь.
Сероп опустил голову. Его ноги тонули в грязи.
– Возьми. – Живан кинул ему несколько монет. – Только туда, обратно у тебя будет достаточно денег, чтобы купить себе билет.
Сероп поймал монетки на лету.
– Ладно, а теперь мне пора, – сказал Живан, глядя в наконец-то посветлевшее небо. Он направился к своему грузовику, открыл дверцу и залез в кабину. – И не говори мне, что я тебе не друг! – крикнул он, выглянув из окошка и слегка приподняв кепку в знак приветствия.
– Спасибо, – ответил Сероп и остался стоять на площади, одной рукой прижимая к груди ребенка, а в другой держа монеты Живана.
– Почему ты выбрал это стихотворение? – перебил его Волк взволнованно.
У Микаэля был врожденный талант к исполнительскому мастерству.
– Потому что я обожаю Даниела Варужана[35] и считаю, что «Песнь хлеба»[36] – одно из лучших его произведений.
– Банальный ответ, господин Делалян. – Волк, облокотившись на подоконник, теребил пальцами свои очки.
Микаэль вздохнул, посмотрел на суетливые завитки гипсовой пыли в солнечном луче и подумал о портрете поэта в черном двубортном пиджаке в школьном учебнике. Он мог бы, конечно, прочитать целую лекцию о множестве причин своего выбора, но решил открыть только одну.
– Потому что он был студентом нашего колледжа, и я хотел почтить его память, – сказал он. – Признаюсь, что меня пробирает дрожь всякий раз, когда я прохожу мимо его комнаты.
