Коллектив колледжа в полном составе собрался у входа, чтобы приветствовать почетного гостя. Директор первым подал ему руку, а потом обнял с волнением, подчеркивая их давнюю дружбу. Они обменялись несколькими словами на ливанском, который отец Айвазян выучил за время своей учебы в семинарии при монастыре Святого Георгия недалеко от Бейрута.
Студенты в парадной форме, построившись в ровные ряды, молча ждали в проходе, ведущем во внутренний дворик. Как только Шамун появился в воротах, они приветствовали его, слегка склонив голову.
–
В Зеркальном зале занавес из синего бархата скрывал сцену, украшенную по случаю такого события. Когда гости вошли, занавес открыли и показался хор студентов. Рояль «Безендорфер» блестел как никогда. Микаэль как пианист стоял сбоку от табурета. Он поклонился партеру. Хоть он и репетировал опус Рахманинова до поздней ночи, но все равно боялся, что не сможет сыграть его как должно.
Он чувствовал себя удрученно, нервы его были непривычно напряжены. Слишком много странных событий необратимо встревожили его. Кроме того, он был уверен, что, как только закончится концерт, монахи примерно накажут его за нарушение правил, ведь он вернулся в колледж намного позже установленного часа в тот вечер, когда был с Франческой.
– Ваше превосходительство Делалян! Какая честь лицезреть вас здесь, – высмеял его Волк, столкнувшись с ним на лестнице. – Случайно не скажете, который час?
– Мне очень жаль, но мои часы опять встали, – оправдался он, показывая «Омегу» на запястье. – Мне придется опять отнести их Тик-Таку, то есть, извините, отцу Никогосу, – оговорился он.
– Мы с тобой потом разберемся. Послезавтра приезжает наш гость. На твоем месте я репетировал бы даже ночью, – ответил учитель со всей строгостью, на которую был способен, когда того требовали обстоятельства.
Более всего Микаэль корил себя за то, как он обошелся с Франческой. Первое свидание должно быть незабываемым, восхитительным, а он все испортил. Ах, если бы только он мог объяснить ей свои страдания: разбившиеся вдребезги убеждения, вера, которая рушилась на глазах, видения и сцены насилия, кровь и смерть, которые неожиданно подкрадывались к нему.
Тем временем гости уже рассаживались по банкеткам восемнадцатого века. Микаэль глубоко вздохнул, на несколько мгновений задержал выдох, надеясь хоть так – он где-то вычитал об этом способе – облегчить головную боль, которая мучила его.
Маэстро, отец Согомон, с дирижерской палочкой в руках дал знак хору. И после первых тактов национального ливанского гимна все встали, слушая чистые юношеские голоса. «Все мы встанем за Родину, за знамя и славу», – пели они.
Президент Шамун, прямой и чопорный, слушал с влажными от волнения глазами.
– Самый лучший подарок, какой я когда-либо получал, – заявил он в конце выступления, поблагодарив всех.
Как только все снова уселись, Микаэль объявил исполнение опуса Рахманинова.
– Будьте снисходительны, – шепнул директор на ухо Шамуну, – но я должен был сделать вам этот подарок.
Президент и его жена благосклонно улыбнулись и приготовились слушать прелюдию в исполнении этого мальчика с изящным профилем. Микаэль начал с впечатляющим порывом. Ноты взорвались в зале, подчинив себе слушателей.
Госпожа Шамун, очарованная, благодарно кивала директору, когда на пороге зала появился господин Беппе. Волк встревожился. Привратник никогда не позволил бы себе помешать действию, если бы причина не была слишком серьезная. Он энергично жестикулировал, пытаясь что-то объяснить, но его прервали несколько карабинеров, которые, не дожидаясь, вошли следом в зал. Микаэль споткнулся на той самой ноте, за которую его пожурил директор. Рядом с карабинерами он увидел женщину. Это была мать Франчески.
– С вашего позволения… – шагнул вперед фельдфебель.
Все повернулись и посмотрели на непрошеных гостей.
Директор встал в замешательстве.
– Что случилось? Чем я могу помочь? – спросил он тоном, который выдавал его раздражение.
Фельдфебель собирался было объясниться, но в этот момент женщина отделилась от группы и побежала к сцене, обойдя даже стену из вооруженной охраны президента. Она была растрепанная, с красными и опухшими глазами, словно долго плакала.
– Синьора… – пробормотал Микаэль, поднимаясь с табурета больше от удивления, чем для приличия.
Женщина вгляделась в его лицо, словно хотела убедиться, что перед ней тот самый человек, которого она искала.
– Где моя дочь? Я прождала ее всю ночь, но она не вернулась. Где она?! – закричала женщина, покраснев от ярости и отчаяния.
У Микаэля перехватило дыхание.
– Говори, проходимец!
– Синьора, вы можете объяснить мне, что происходит? – вмешался директор.
Женщина спустилась со сцены и приблизилась к нему.
– Конечно, вы здесь празднуете, а моя Франка, моя единственная дочь, пропала, ее обманул… – она повернулась к Микаэлю и указала на него пальцем, – ваш ученик!
