По залу прокатился недоверчивый и возмущенный ропот. Президент и его жена обменялись быстрыми и удивленными взглядами.
Мать Франчески вдруг обмякла.
– Я хочу увидеть мою дочь, – заплакала она, всхлипывая.
Директор, пожалев ее, обнял за плечи отеческим жестом.
– Уберите от меня руки! – истерически вскрикнула она. – Вы, армяне, должны стыдиться!
Вечером восьмого мая «Иван
Судно бросило якорь в бухте Нагаева, в нескольких милях от Магадана. Областной центр Колымы в 1953 году был небольшим городком, где заключенные регистрировались и распределялись, в зависимости от назначения, по различным подземным шахтам.
Габриэль сошел с корабля крайне изнуренный. За время почти месячного плавания он истратил последние силы и удивлялся, что еще выжил, перенеся отчаяние и боль после смерти Нины. В то ужасное утро, на рассвете, его разбудили крики, женские голоса и всеобщая суматоха. Он поднялся и подошел к решетке, у которой уже собрались другие заключенные. Сначала он лишь заметил светлые волосы, потом, заставив расступиться остальных, бормотавших что-то в явном замешательстве, он увидел всю сцену.
Его Нина полулежала на полу, совсем нагая, прислонившись спиной к дверце, голова безвольно свесилась на грудь, которую чуть прикрывали светлые волосы. Руки были сложены на животе, а ноги широко расставлены. Красный след тянулся от ее бедер до самого коридора, где неожиданно и подозрительно прерывался. Ее одежда, вся в крови, валялась рядом. Татьяна Петровна обнимала тело своей любимой дочери, сотрясаясь от рыданий. Вся сцена походила на Пьета[52], но только какого-то извращенного художника.
Габриэль почувствовал, как сердце его остановилось, или, может быть, он просто захотел умереть.
Лев стоял в нескольких шагах от трупа, позвякивая ключами и качая головой.
– Это так просто не пройдет, – рычал он.
Но когда несколько часов спустя пришли за телом, никто из официальных лиц не заинтересовался насильственной смертью заключенной. В то время как никогда жизнь человеческая была лишена своей ценности.
Татьяна Петровна и Габриэль поднялись на палубу в сопровождении двух охранников. Женщина вцепилась в него, чтобы не упасть, шатаясь в ритм волнам. В тот пасмурный день тело Нины было выброшено в море, как мешок с мусором, без каких-либо проводов. Эта сцена будет преследовать Габриэля всю жизнь, как незаживающая рана в его душе.
Когда пенистая волна поглотила навсегда его любовь, затянув ее под киль, он слегка ударил себя в грудь кулаком, там, где находилось сердце, – два удара, легких, как взмах крыла бабочки.
«Я живу только для тебя».
Это было его последнее «прощай», пока золотистая копна волос исчезала в мутных водах Охотского моря.
Как только Габриэль увидел замученное тело Нины, он готов был убить всех и каждого, кто стоял вокруг, не оставить никого на корабле: заключенных, смотрителей, весь экипаж. И в конце покончить с собой.
Он хотел, чтобы «Иван» стал символом плавающей смерти.
Все же постепенно он справился с собой, поклявшись отомстить и покарать убийц. И тогда терпеливо, с крайней осторожностью, он стал выяснять, задавать вопросы, пытаясь узнать, кто совершил это ужасное преступление. Но он столкнулся с круговой порукой заключенных, которая встала перед ним, как непреодолимая стена. В его руках оказались лишь слабые улики, кое-какие подозрения и ничего более. Изначальная ярость постепенно уступила место унынию и глубокой печали. Он надолго потерял интерес к жизни, не пил и не ел, и, если бы не Герасим, который настойчиво ухаживал за ним, он наверняка умер бы. Его товарищ заставлял его пить хотя бы немного воды из своей кружки и всегда придерживал для него кусочек копченой селедки, уговаривая съесть хоть немного.
Габриэля неоправданно мучило чувство вины, так что он даже избегал Татьяны, отводя взгляд всякий раз, когда она проходила мимо. Ее черты напоминали ему Нину, и он не смог бы обменяться с ней даже словом поддержки или просто взять ее за руку и дать ей возможность смягчить отчаяние.
– У меня есть кое-что для тебя, – однажды вечером шепнула ему женщина, появившись в том месте, где они с Ниной обычно назначали свидания.
Габриэль вздрогнул от неожиданности. Он часто приходил туда и вспоминал пережитые там минуты счастья и нежности, хотя и знал, что потом ему будет еще хуже.
Он попытался сказать что-то Татьяне, но она уже просунула сквозь решетку листок бумаги.
– Я нашла его среди ее вещей и думаю, что это касается тебя, – сказала она, прежде чем исчезнуть в полутьме трюма.
Габриэль некоторое время молча стоял с листком в руке. Он почувствовал легкий запах абрикос, исходивший от него, наконец собрался с духом и прочитал:
