Плюша растерянно посмотрел на друзей, смахнул со лба влажную каплю. Как странно, какие неожиданные чувства мы, оказывается, можем испытывать к самым близким людям. Плюша никогда бы не мог такого предположить… что где-то, внутри себя, оказывается, он нес источник ненависти, всегда готовый выплеснуться наружу. Но ведь тогда… Источник ненависти и агрессии…
«Это дом, – подумал Миха. – Он что-то делает с нами. Будда прав: мы так все перессоримся. Это страх, вот какой это источник! Надо быстрее уходить».
Ощущая, что движется через какую-то густую, требующую преодоления среду, – почти как через воду, которая снится, – Миха подошел к фотографии. На ней лежала тень или слой пыли. Была ли она настолько высоко в прошлый раз? Такое впечатление, что и сам потолок стал выше. Плюша быстро обернулся к окну, за которым на приступочке они стояли тогда с Джонсоном, потом обвел взглядом комнату, задержался на белой двери… Что-то не так, чего-то они не увидели, только вот чего? Дверь оставалась приоткрытой, Джонсон за ней только что опять о чем-то прошептал, гипсовая собака в этом освещении казалась серой, и…
– Ладно, подсаживайте! – приготовился Плюша, перекинув веревку с поджигой за спину.
Мальчики быстро подняли его, Миха просунул руку за неприятно липкую, просаленную лампадку и забрал фотографию. Вот и все. Никаких проблем.
– Порядок, объявил Плюша и нервно хихикнул. – Опускайте.
Опять мелькнула какая-то тревожная мысль, но… наверное, им просто страшно. Мальчики поставили Миху на ноги, и он показал им свой улов (не без гордости, как отвоеванный трофей), никакой тени или пыли на карточке не было. Фотография Одри Хепберн словно засветилась в его руках радостной новизной.
И тут все трое довольно улыбнулись.
– Ну, все, теперь идемте.
Они уже сделали несколько шагов на выход (чтобы больше никогда сюда не возвращаться), но Будда вдруг качнулся и замер, ухватившись руками за грудь.
– Поезд, – еле слышно простонал он, но они не сразу поняли, что он сказал.
– Поезд, – пролепетал Будда чуть более внятно. – Он сейчас…
Будда стал бледен, губы его обескровились, и застывшие глаза казались огромными – куда он смотрел?
– Ты чего? – обеспокоено спросил Миха.
– Ничего, – во взгляд Будды возвращалась осмысленность. – Быстро уходим.
(«Ты им не сказал, – волнуется Свириденко, пытаясь отогнать от себя звуки московских улиц, – потому что знал, что…
Будда снова качнулся, и Михе пришлось взять его под руку. Тогда Будда, осев, монотонно пробубнил себе под нос:
– Она хочет выставить высокую цену.
Возможно, это разобрал лишь Миха.
– Что? – спросил он.
Будда сделал шаг, еще один, и вдруг остановился. Посмотрел на друзей, снова пытаясь улыбнуться:
– Этот мост… Крымский… сколько там метров?
– Будда, ты че, рехнулся?! – заорал Икс. – Валим отсюда!
Его слова, отражаясь от стен, заметались по комнате – здесь оказалась прекрасная акустика. И Миха понял, что должен дослушать: дом уже начал делать свое дело.
– Двадцать, вы говорили, – слабо произнес Будда. – Надо будет прыгнуть оттуда.
– Еще прыгнешь, – пообещал Миха.
– Ага, – Будда кивнул.
В этот момент лейтенант Свириденко увидел, кое-что, более заслуживающее внимания, чем трое подростков, беседующих о высоте Крымского моста.
(«Обернитесь, – обескуражено прошептал Свириденко в темноту. – Ну, скорее, обернитесь! – но мальчики не слышали его: связь односторонняя. – Обернитесь же!!!»)
Как только крик Икса взорвал густую тишину комнаты, лейтенант Свириденко уловил еще какое-то движение: о да, мальчик, который станет модником-водителем, прав – дом начал делать свое дело. С каменного века гипсовой собаки осыпалась тонкая струйка белой пыли, впрочем, совершенно бесшумно. На продолговатой гипсовой морде мгновенно проступили синие жилки, а затем, так же бесшумно, каменное веко приоткрылось. Пустой гипсовый глаз начал темнеть, просвечивая какой-то жуткой внутренней жизнью. Вот в нем появилась сеточка сосудов, затем проступил, все более наливаясь, зрачок, и в следующую секунду Свириденко увидел, что поднявшееся веко обнажило совершенно живой, зрячий глаз.
Глаз нашел мальчиков в центре комнаты, затем веко, моргнув, опустилось. У двери по-прежнему лежала гипсовая собака, бездарная скульптура из парка, и лишь небольшая кучка осыпавшегося гипса осталась на полу.
– Обернитесь… Собака, – шепчет Свириденко.
«Он приходит в себя», – доносится до него голос с московских улиц, но Свириденко опять провалился в темноту, в мглистый тоннель, по которому еле угадываемым черным сгустком движется Бумер.
