«Все же что он мог сюда пронести?» – еще раз подумалось ему.
Шипение прекратилось. Некоторое время ничего не происходило, потом останки мотылька пошевелились. В них проступило маленькое злобное личико, глазки карлика-уродца с осуждающей ненавистью уставились на Лже-Дмитрия. Место соприкосновения снова вскипело, дав намного более яркую вспышку, и инструмент поглотил мотылька.
Флейта-piccolo лежала на крыльце немецкого дома. Лже-Дмитрий, склонив голову, смотрел на нее. На какое-то мгновение он прикрыл глаза, и перед его мысленным взором мелькнула картинка: тот, другой (слизняк) в притихшей темноте салона на Третьем транспортном еще только предположил, что сходит с ума, в руках немецкая кувалда с длинной пластиковой ручкой; седины нет; замах, шепот рассекаемого воздуха, и тишину взрывает оглушительный грохот, визг и скрежет раздираемого металла – молот ударил по капоту… С этого все началось?
Что-то неимоверно горькое тихонько постучало в сердце.
– Плевать! – яростно проговорил Лже-Дмитрий (всю жизнь прожил слизняком!). – Скоро все закончится.
Это правда. Скоро все закончится, в том числе и с Крысоловом. Их смущающей своей квазиинтимностью связи приходит конец, чего бы он сюда ни пронес.
Лже-Дмитрий открыл глаза вовремя, как раз чтобы увидеть, как лежащая на крыльце флейта легонько вздрогнула. Потом еще раз.
– Ну, вот. Пришла пора прощаться с детскими фетишами, – пробубнил он. И снова зябко поежился.
Тот конец флейты, куда совсем недавно дул Крысолов, вдруг поднялся и бессмысленно качнулся из стороны в сторону.
«Как голова слепого червя», – подумал Лже-Дмитрий.
Затем инструмент начал извиваться, словно действительно был живым существом,
(– Сам отдашь! Сам, – выдавил Лже-Дмитрий, даже не различив незнакомых интонаций в собственном голосе.)
хотя больше всего флейта сейчас походила на обрубленное щупальце. Теперь Лже-Дмитрий смотрел на нее, плотно сжав губы. Флейта не только конвульсивно извивалась, она удлинялась. Флейта начала расти.
Миха-Лимонад достиг двери и остановился.
– Будда! – позвал он шепотом.
Молчание… Но… Миха различил его природу. Оно было другим. Не таящееся злобное молчание дома. А… как будто кто-то, беззащитный, боится поверить, боится, потому что очень долго ждал и обманывался в своих ожиданиях.
– Будда! – повторил Миха и почувствовал, как бешено заколотилось сердце. И этого словно хватило, волна ужаса вдруг отпрянула, отшатнулась назад.
– Будда! Ты ждал все это время… Прости! Ждал, пока мы там все занимались собой! Прости… Пока мы самодовольно пытались забыть, хотя ничто не забывалось…
– Миха? – вдруг прервал его недоверчивый шепоток.
– Будда, – голос Михи дрогнул. – Да, Будда, – тихо подтвердил Миха-Лимонад, чувствуя, что здесь, в этом темном месте у него от нежности кружится голова.
– Нет, это не ты. Это дом. Меня опять обманывают.
– Послушай, это я, Плюша. Икс и Джонсон, мы… Я только должен понять, когда пора… когда я найду тебя…
– Дом… – но теперь это прозвучало не так твердо.
Миха знал, что у них совсем нет времени, и он отчаянно ждал, и эта темная тишина вокруг тоже ждала.
– Икс сказал, что я пойму, когда пора, – снова попытался Миха, – но только…
– Скажи что-нибудь, – вдруг потребовал детский голосок из-за двери.
– Что? – Миха смахнул слезинку.
– Что угодно. О чем знали только мы.
– Я… хорошо, – сразу согласился Миха.
Но что он ему скажет? Об их детских играх? Вряд ли. Он и сам их забыл. Об Одри Хепберн и летнем кинотеатре? Дом знает об этом. О прыжке? О том, как он научил Будду прыгать?
Но тогда в порту были собаки. Как на пляже, в большую волну, утонувшая девочка… Тем более! Но…
– Круг, Будда. Я забыл и думал, что его больше нет. Но… Я понял, для чего мы сохранили эти детские… выдумки. Амулеты могут собрать круг.
Молчание. Миха почувствовал, что ошибся. И хоть эта темная тишина вокруг вряд ли поняла про амулеты, дом знал о круге.
Молчание. Их драгоценное время убывает, тает, как песок.
Миха вдруг вспомнил кое-что. Об их прыжках. Но… не совсем. Ну конечно!
Миха рассмеялся и снова вытер слезы. И громко сказал:
– Икары недоделанные! Вот что!
Молчание. Мгновение, показавшееся Михе вечностью.
– Плюша, – прозвучало из-за двери. – Это ты!
– Я, Будда, – сказал Миха, чувствуя, что с тех самых пор, как они перестали быть мальчишками, он еще никогда не был так счастлив, как здесь, в этом темном месте. – Я, старый друг.
Ручка осторожно опустилась, и дверь стала медленно приоткрываться. У Михи замерло сердце. Он потянулся к образовавшемуся проему: сейчас он коснется руки Будды и уже больше никогда не отпустит…
Лже-Дмитрий наблюдал за метаморфозой флейты. Здесь, в этом месте, ничего определенного, сплошные метаморфозы.
Мучения флейты-малышки продолжались. Она изгибалась, удлиняясь и обрастая с одного конца, где было отверстие для губ Крысолова, чем-то тяжелым. Чем-то, отливающим тусклым металлом, тяжелым… очень напоминавшим головку молота.
– Этого бы не случилось, если б ты сам этого не хотел, Крысолов, – пробубнил Лже-Дмитрий сиплым голосом. – Не желал бы покончить со всем этим.
