Идея освобождения чешского народа, среди которого я прожил большую часть своей жизни, стала фактом. С начала большевистского переворота стала мне очень интересна борьба русского народа за свободу против внешней и внутренней реакции. Здесь, конечно, придется все изложить коротко и ясно, так как не хочу в этой работе касаться моей политической точки зрения и вообще политики.
Во время отступления Деникина осенью 1919 года я уехал через Венгрию и Румынию в Крым, где я попал в Белую армию. В 1920 году я очутился в Советской республике. У большевиков я прожил два года. В 1922 г<оду> я уехал в Польшу, откуда я приехал обратно в Чехословакию.
Все происшедшее за эти последние годы я помню очень ясно. Начнешь думать, и картина за картиной, почти всегда одна тяжелее другой, встают в памяти. Особенно ярко я помню день 1917 г<ода>, день революции. Помню, был чудный солнечный день. Я с подругой, захваченные общим настроением, ходили по городу. Все радовалось, ликовало. Всюду, куда ни взглянешь, все говорило о совершившемся: радостные лица, красные яркие банты на груди у каждого, красные флаги, цветы, радостные возгласы; и действительно казалось, что совершилось что-то великое, хорошее и что все, что было темного, тяжелого, больше не вернется. Я мало сознавала тогда и не раздумывала особенно над тем, что именно совершилось и к чему это поведет, но, помню, была наполнена тем радостным светлым чувством, которое свершилось у всех на лицах и чувствовалось во всей окружающей обстановке. Я не думала тогда, что с этого года начнется все самое тяжелое, самое ужасное в моей жизни.
Помню хорошо огромные афиши, появившиеся вскоре, расклеенные всюду на заборах, на столбах; и снующих по улицам мальчишек, кричавших: «Голосуйте за такую-то партию». Помню ужасную драку на улице двух мальчуганов, одного с листками партии кадет, другого – большевиков. Потом – война. Помню у нас в зале огромную карту, всю усеянную флажками, обозначавшими линию фронта, и, помню, я всегда с каким-то ужасом следила за рукой мамы или сестры, переставлявшей какой-нибудь флажок вперед или назад, и за выражением ее лица; и чем дальше, тем все чаще и чаще я замечала на их лицах тоску, и предчувствие чего-то темного, недоброго наполняло мне душу. Я часто стояла и раздумывала над этой картой, и мне казалось, что все нехорошее появилось именно тогда, когда я впервые увидела у нас эту карту, и я думала, что стоит только снять ее и все будет по-старому. Но карта висела, и все чаще и чаще останавливались около нее мои родные, и все тоскливее и тоскливее были их лица.
Помню так ясно-ясно вечер, когда после долгого отсутствия наконец вернулись отец и братья. Они приехали с фронта. Помню, отец с серьезным грустным лицом молча ходил крупными шагами по комнате и курил папиросу за папиросой. Нерадостные вести привезли они. Все мы сидели молча около той же карты, и я, плохо понимая, что происходит, чувствовала, что надвигается что-то ужасное, что все это понимают и предотвратить этого нельзя. Помню, отец сказал, что нам нужно немедленно уехать. Беспрерывно раздавались звонки телефона; это передавали отцу известия с фронта. Каждый раз лицо отца все мрачнело и мрачнело, и флажок все ближе и ближе подвигался к Екатеринодару. Было решено, что мы уедем.
В 1917 году в ноябре месяце пришли большевики. Перед их приходом ходили слухи о их поведении. Так что население Полтавы было очень встревожено. Мой отец боялся остаться в городе, так как было очень много знакомых, и его могли арестовать.
Однажды, придя домой из гимназии, я застала сборы. Долго я не могла узнать, в чем дело; некоторые считали лишним мне сообщать сущность, а у других не было времени. Наконец сестра рассказала мне, что отец решил уехать на юг России. Вечером отец уехал, сказав, что скоро приедет.
Месяц прошел незаметно. У нас в гимназии были уроки английского языка три раза в неделю, от семи до восьми часов утра. В один из таких дней я пошла в гимназию в сопровождении нашей горничной. На углу подошел к нам патруль и спросил, нет ли какого-нибудь оружия. В гимназии я узнала, что произошла перемена власти. Учительница английского языка не пришла. Первое время все ученицы сидели и прислушивались к выстрелам. Все молчали, как будто чего-то ожидали. Вдруг одна из соучениц говорит: «Господа, пойдем посмотрим, что делается в центре». Нашлось очень мало охотниц. Мне тоже хотелось пойти; я решилась. Через несколько минут мы пришли в центр. Мы остановились перед губернаторским домом. У дверей в луже крови лежал убитый солдат. Какая-то жуть охватила меня. Я закрыла глаза и отвернулась. Долго я видела того мертвого солдата.
На Новый год опять сменилась власть; смена власти не прошла без кровопролитий.
