Брат мой тогда учился в гимназии, но не в этом городе. Многие ораторы умели так захватывающе говорить, что водили за собой толпы. Я помню, Махно говорил речь о свободе, и уже уехал он, только пыль по дороге видна, а толпа все стояла, смотря вдаль и шепча: «Батька наш, батька Махно». Потом пришли зеленые, потом петлюровцы, но всех выгнали большевики.
Приехал папа, и мы уехали в Керчь. Там мой папа поступил на этап № 29. Я училась в 1 классе гимназии. Меня хотели отдать в институт, но я не хотела.
Пришла весть, что нужно уезжать за границу. Все очень опечалились, мне тогда было 9 лет. Мама все не хотела оставлять родины, но в конце концов поехали. Ехали мы одну неделю, но стояли тоже одну неделю. Папа нанял лодку, и мы высадились на берег. Мы поехали в Эренкей, потом в Кадикей, потом в Константинополь. Я поступила в гимназию Всер<оссийского> союз<а> городов.
Гимназия поехала в Болгарию, и я тоже поехала. Я там пробыла больше года. Потом я вернулась в Константинополь, потом пробыла несколько месяцев дома, а потом поступила в гимназию на острове Проти, где я встретила Магнитских, которых я знала 6 лет тому назад в Бердянске. Я училась с младшей Магнитской в одном классе и сидела на одной с ней парте. И встретила еще многих знакомых девочек.
В 1917 году я жила в городе Гурьев на Урале. Мне было 7 лет. Папа поехал в Екатеринодар по какому-то важному делу, потом папа вызвал маму. Мама, оставив нас на руках бабушки и няни, уехала. Через 2 недели пошли слухи, что началась революция; нас никуда не пускали. В один день бабушка получила от мамы письмо, мама звала нас к себе. Бабушка позвала меня и моих маленьких сестер и брата и сказала нам, что мы уезжаем; я была очень рада, потому что я очень хотела путешествовать. Через неделю мы собрались и уехали. Сначала мы сели на барку и поехали к шхуне «Меридиан N 3». Вечером мы тронулись. Вначале шхуна шла хорошо, но потом стало покачивать и наконец, когда мы стали подходить к Петровску, качало все сильней и сильней, волны обдавали брызгами окошки, и иногда обдавало брызгами всю палубу. Мне было очень страшно, но я не боялась морской болезни. Вечером, когда стала стихать качка, шхуна вошла в бухту Петровска. Переночевали на шхуне. На другой день тетя Маня нашла квартиру, и мы переехали. Петровск произвел на меня не очень-то хорошее впечатление.
Бабушка получила письмо от папочки и сказала, что нас ждут папа и мама. Мы собрали все свои вещи и пошли на вокзал. Ждали поезда до двенадцати часов ночи; хотелось спать. Наконец подошел поезд, и мы сели в вагон; раздался третий звонок, и поезд тронулся. Я смотрела на удаляющуюся станцию и думала о том, что я первый раз ехала на поезде. Мы проезжали мимо сожженных селений, поездов, которые потерпели крушение, видели кости людей около вагонов. Я прислушивалась к разговорам старших (я была и буду очень любопытной) и узнала, что тут были чеченцы. Вечером я так боялась, что мне снились все время чеченцы, что за нами гонятся, убивают нас, и я проснулась утром вся в холодном поту.
Мы остановились на станции Тихорецк. Там мы встретили папочку. Папа сказал нам, что он пока не может нас взять, потому что у мамы началась лихорадка и <надо> перевозить на другую квартиру, а то первая очень маленькая. Папа нашел в Тихорецке временную квартиру и перевез нас туда, а вечером он забрал Алешу, как одного сына, и уехал, обещая, что через неделю за нами приедет. Мы устроились пока ничего. Утром я и мой двоюродный брат Миша ходили на базар и помогали тете Мане, тете Тане и бабушке готовить обед и убирали комнаты; у нас их было три и четвертая кухня, потому что я, Миша и Георгий, которого звали дома Горой, мой двоюродный брат, были самые большие.
Время подходило к осени, хотя было еще тепло. Неделя прошла, но за нами не только не приехали, но и не прислали письма. Прошло три месяца, и наконец мы получили письмо; папа заболел тифом, но выздоровел, а теперь заболела мама испанкой с осложнением, воспалением легких, и брата пока отдали к знакомым. Мы стали чаще получать письма, но потом перестали. Становилось все холодней и холодней, уже выпадал снег, дров было мало, и мы часто сидели в холодной комнате.
Остался месяц до Рождества. В один серый холодный день к нам в комнату вошел казак и сказал бабушке, что он за ней приехал, потому что мама очень больна. Бабушка была очень взволнована и начала плакать, ее стали утешать и сказали, что маме лучше, но бабушка все время говорила, что мама умерла; ее стали уверять, что нет. И бабушка стала собираться; в это время пришла тетя Маня и тетя Таня, стали ей помогать и просить, чтобы меня взяли; они говорили, что меня, как старшую, надо взять, бабушка согласилась, я вытерла слезы и стала одеваться. Мы сели в вагон. Поезд тронулся, и мы поехали.
